Шрифт:
— Дураки все эти буржуи из Парижа и Рима, — с полным ртом пробормотал Митре. — Не могу никак понять, почему они вдвойне платят за лягушек, когда спокойно могут есть телячье жаркое…
— А ну не ври, — откликнулся Стефчо. — Скажешь тоже — лягушки дороже телятины…
Митре делал вид, что ничего не слышит.
— Правда ли, что их едят буржуи? — спустя минуту не выдержал Стефчо, проглотив слюну.
— Нет…
— А что же ты рассказывал только что?
— В Париже их едят под гарниром из спаржи.
— А без спаржи нельзя? — спросил Бае.
— Попробуй, увидишь.
Мы попробовали. И еще раз, и еще. Скоро вокруг нашей базы не оставалось ни одной лягушки, ни одного побега крапивы.
Весной в отряд пришло пополнение. Важнее всего было то, что приходили люди, которым не угрожали ни тюрьма, ни смертный приговор, они просто считали, что вступить в партизаны — долг каждого патриота.
Первым пришел Никола Величков — Бойчо из Софии. За ним Илия Кьонтов — Тошко, а потом Никола Муканский — Кирчо.
Постепенно теплело, и мы все чаще и чаще уходили из лагеря. Земля почти просохла, горы уже покрывались зеленью, и так легко и радостно было шагать по молодой зеленой траве!
Окружной комитет партии поставил перед нами задачу теснее связаться с партийными и ремсистскими организациями в близлежащих селах и городах и изучить возможности диверсионно-разведывательной работы.
Еще раньше мы установили постоянную связь с Новаченским районом, охватывающим села Новачене, Литаково, Скравена, Радотина, Рашково, Врачеш, Равна, Ботевград, Правец и другие, а осенью отряд установил связь и с Новоселской районной организацией.
Через Тоне и Митре мы были связаны с Локорским районом, это сотрудничество особенно усилилось после районной конференции, проведенной в марте в местности Игнатица. В это время окружной комитет партии послал в Локорский край Стефана Халачева — Велко. Вскоре он установил связь и с Батулийским сектором, в каждом селе организовал сбор продуктов и оружия для отряда.
В селе Батулия Стефан Халачев провел собрание, на котором присутствовали ремсисты из Батулии, Оградиште, Буковца, Бакьово и Огоя. Пламенный трибун призвал молодежь помогать нашему отряду.
— Ничего, что отряд еще мал. Пройдет немного времени, и в него вольются не десятки, а сотни людей, и из отряда он превратится в нашу красную дивизию!
Слова Стефана зажигали сердца молодежи. Клятвой она связала себя навеки с отрядом, и до конца борьбы Батулийский сектор оставался самой надежной нашей базой.
По поручению отряда Стефан Халачев, Георгий Павлов — Начо и секретарь районной организации Димитр Тошков — Захарий организовали переброску в наш отряд новых партизан из Софии. Включился в работу и секретарь РМС Христо Нестеров — Тачо, ставший связным отряда.
В первые дни апреля мы решили переменить место лагеря — из «свинемюнде» мы перебрались к истоку Радиной реки. Там наскоро соорудили шалаши из веток и постели — тоже из веток и листьев папоротника.
В новом лагере люди не задерживались надолго, потому что надо было постоянно проводить работу в селах. Наш отряд должен был расти, и организационная работа поглощала большую часть времени.
Однажды вечером Митре и Калин пошли в Батулию, Ботунец и Локорско и должны были вернуться оттуда через три дня. В назначенный срок они не пришли. На третий день рано утром в лагерь вернулся один Митре.
— Где Калин?
Митре виновато опустил голову.
Еще раньше Калин просил разрешения заглянуть в Софию, чтобы повидаться с семьей. В это время там часто проводились облавы, и мы не могли позволить Калину заходить домой, а решили, чтобы Митре послал кого-нибудь из наших связных в Локорско и поручил ему передать родственникам Калина, что тот жив и здоров. Связной должен был также разузнать все о родных Калина.
Калин, как нам показалось, примирился с этим решением. И вот Митре и Калин пришли в Ботунец. Калин был прилично одет, побрит, у него имелись надежные документы. Мысль, что опасность не так уж велика, и желание увидеться с близкими заставили его рискнуть.
— Митре, я иду в Софию.
— Нельзя. Ты ведь знаешь решение.
Сам Митре был серьезный, дисциплинированный человек и строгий руководитель. Но на этот раз сердце его дрогнуло, когда он увидел, с какой мукой смотрел на него друг.
— Я не выдержал, товарищи, и отпустил его. Мы договорились о встрече, и я прождал два дня. Он не вернулся.
Воцарилось тяжелое молчание. Что случилось с Калином? Неужели его арестовали? Мы знали, чем грозил арест Калину — ведь он давно уже был приговорен царским правительством к смерти. За себя мы не опасались. Мы хорошо знали Калина — он не проронит ни слова.