— Пусть она лучше Сережу кормит как следует. Он совсем зеленый стал. И принеси мне работу. В левом ящике стола — брошюра в желтом переплете.

— Неужели ты здесь хочешь работать?

— Милый, — сказала она, — сколько же можно отдыхать? Меня завтра на ноги поднимать будут.

— А там и домой, — вставила Тося.

— Леонид Сергеевич, голубчик, — вдруг точно проснулась Анна Николаевна. — Я уж вас побеспокою, сделайте милость, позвоните сыну моему. Может, он вас, как мужчину, послушает. Меня ведь тоже завтра поднимать будут, а костылей нет. Если женщина к телефону подойдет, вы с ней не говорите, прямо его добивайтесь. Будто с завода, по делу.

— И это единственный сын! — Фраза прозвучала так, будто Татьяна Викторовна воздела руки к небу.

— От отца пяти лет остался. Чего с него спрашивать? Мне бы только костыли…

— Дадут вам костыли, что уж вы так в панику ударились, — успокоила ее Тося. И закапризничала: — Виталик, подбей мне подушки, голову заломило. Да сам отсядь, неловко мне. Стул себе принеси.

Леонид Сергеевич посмотрел на Зою, готовый к любым действиям.

— Ступайте, поздно уже, — устало сказала она.

И, даже прощаясь, Сережа не смог поцеловать маму по-настоящему, хотя уже снова стал привыкать к ней и видел, что с ногами у нее все в порядке. Но вокруг было много чужих людей, и папа говорил чересчур весело, будто нарочно:

— Недолго, недолго нам уже мучиться. Потерпим.

На другой день Тина Марковна не пришла. Ее ждала вся палата — было интересно, как она будет «поднимать» Зою и Анну Николаевну.

Когда санитарка Надя заглянула в дверь, Тося спросила:

— Почему Тина не приходит?

— А я знаю? — отозвалась Надя.

— Поди поищи ее.

— Есть у меня время по розыскам бегать. Вас цельное отделение, а я одна.

Она села на койку Галины. Обычно Надя любила рассказывать трагические истории. Облокотится на швабру и сообщает скорбным голосом:

— Девушку привезли. Красивенькая, молоденькая. Изломанная — места живого нет. Помрет. С кавалером на мотоцикле ездила Останкинскую башню смотреть. Как очнулась, первым делом спрашивает: «А где Алеша?» А нету уже того Алеши. Разбился насмерть.

На этот раз она нашла нужным поговорить с Галей:

— Женщина одна у нас лежала. Молоденькая. У нее нога совсем хорошо срослась, да неправильно. Самую чуточку скосило. Так она в одну душу — ломайте снова! И мать-старуха туда же. А стали наркоз давать, она на столе и осталась. Сердце не выдержало. Мать после криком кричала, да уж поздно, не вернешь.

— Будет вам байки рассказывать! — рассердилась Зоя, посмотрев на жалкое Галино лицо. — Уж правда, посмотрели бы лучше, где Тина Марковна.

— Чего ее смотреть, я и так знаю, — спокойно ответила Надя. — Комиссия у нас, из министерства. Всех врачей тягают и допрашивают.

— Что за комиссия?

— Говорю же, из министерства, — удивилась Надя бестолковости вопроса. — Варвара материал дала. Теперь проверку делают.

Наде не во всем можно было верить. Но вскоре ее информацию подтвердила Фанни Моисеевна. Чрезвычайно взволнованная, ежеминутно макая острый носик в марлевую тряпочку, она объявила трагическим шепотом:

— Центральной фигурой обвинения являюсь я.

— Проспись, мать, — сказала Татьяна Викторовна, — при чем тут ты?

Фанни Моисеевна сама толком не знала, в чем она виновата, но — «в обществе носились слухи». Надя сказала: «Все через тебя». Одна из больных спросила: «Неужели правда, вы второй год здесь лежите?» Ну, чтобы совсем точно, не второй год, а всего десять месяцев; во-вторых, она ни о чем не просила, — если не выписывают, то она не виновата. В-третьих, она человек абсолютно одинокий, а при ее травме нельзя нагибаться, делать резкие движения и нести груз больше килограмма. И если ее таз, в возрасте семидесяти восьми лет, собрали по кусочкам, так это такое достижение медицины, которое надо беречь. И что ей теперь делать? Идти к профессору? Уж пускай ее выпишут, если такие неприятности.

— Вы вроде того таракана, который увидел, что кошка сливки пьет, и заметался: «Ах, ах, кухарка придет, на меня скажет!» Ваше дело маленькое — лежать и никуда не соваться, — рассудила Татьяна Викторовна.

— Не хочется же людям вместо благодарности делать горе. Тут была одна женщина — Варвара. Говорят, это она написала. Именно против меня. Когда я приносила в холодильник свои продукты, она всегда выражала недовольство. Даже нецензурно. А если моя койка находилась тогда в коридоре, то куда я могла ставить свой кефир.