На другое утро явилась сама Варвара.

С вопросительно-осторожной улыбкой заглянула в дверь и, увидев Евдокию Степановну, втиснулась бочком, сияя золотыми зубами.

— Явилась не запылилась, — сказала Евдокия Степановна. — Ну, как жизнь?

— Лучше всех, — ответила Варвара. — А я смотрю, тут еще старые знакомые лежат?

— Скоро всех по домам погоним. На рентген, что ли?

Варвара уселась на стул:

— А ты все горшки носишь? И не надоело тебе?

— Надоело не надоело, куда ж денешься…

— Ну и дура. Я тебя в два счета в учреждение устрою. Окурки из пепельниц повыкинешь, пыль смахнешь и сиди цельный день. Ну, может, еще чай разнести. И все за те же деньги.

— А далеко ездить?

— В самом центре. А хочешь, могу в гастроном на корзинки? Стой да пустые корзинки выдавай. Там и зарплата больше, и продукты рядом.

— Мечта всей жизни, — вместо няни Дуси ответила Татьяна Викторовна. — А меня вы сможете устроить на корзинки?

Варвара повела на нее глазами, но промолчала.

— А верно, что ты на врачей жалобу подавала? — спросила Евдокия Степановна, протирая холодильник.

Лицо Варвары снова озарилось золотоносной улыбкой.

— А как же! Так пропесочила — бывай здоров! Которые люди читали — все одобряли. Очень, говорят, богатый материал собрала.

— Ну, а Моисеевну для чего затронула? Какая она Иван Федоровичу родственница, когда он русский, а она еврей?

— А чего он ее держит? Как меня — так сразу на выписку. А она у вас и досе на казенных харчах.

— Ее практикантам показывают. Значит, перелом для науки подходящий.

— А я и вовсе без селезенки живу!

— На что вы, собственно, жаловались? — раздался барственно звучный голос Татьяны Викторовны.

— А вот вы полежите с мое, тогда узнаете…

Ни одна сторона этим не ограничилась бы, но вошла та, в чьих руках были и возможность и право возмездия.

Мелкими шажками вбежала Софья Михайловна, и Зоя поймала себя на некотором противоречии. Она сама горячо осуждала бездушную больничную неразбериху и вместе с тем злорадно предвкушала позорное изгнание Варвары.

Гостья монументально восседала на стуле. Прошло некоторое время, пока Софья Михайловна ее увидела и узнала. Но все ожидания были обмануты. Ничего не произошло.

— Пришла, Батюкова? — сказала Софья Михайловна. — Ну, как рука?

— Да вроде бы ничего. Пальцы стали маленько двигаться.

— Физкультуру делаешь? Разрабатываешь кисть?

— Делаю, — ответила Варвара, и Софья Михайловна стала смотреть, как она шевелит пальцами, как сжимает и разжимает кулак.

— Ну что ж, подвижность возвращается. Болей нет?

Не выдержала Татьяна Викторовна, которая, в общем-то, знала и видела меньше всех:

— Спросили бы лучше, почему она на вас кляузу написала?

Варвара немедленно огрызнулась:

— Это одно к одному не касается. Какая кляуза? Я всегда в своем праве…

— Ну, ну, — Софья Михайловна подняла руку предостерегающим и вместе с тем отстраняющим жестом, — пойдем, пойдем, посмотрим, — миролюбиво приговаривала она, подталкивая Варвару к двери.

Все были разочарованы.

— И сегодня Тина Марковна не пришла, — вспомнила Анна Николаевна.

— Какая необязательность! — горько сказала Татьяна Викторовна. — Необязательность — с одной стороны, неблагодарность — с другой. Нет, нет, человечество идет по неправильному пути.

— Это уж очень крайний вывод, — засмеялась Зоя.

— Нисколько. Всё звенья одной цепи. Нам кажется, что высотные здания, счетные машины и спутники приближают нас к прекрасному будущему. Нет Пока мы не перестроим нравственность человеческую, мы к нему не приблизимся. Но об этом очень мало думают.

— Выходит, все мы безнравственные?

— Не мешай, Тося. Кто же об этом должен думать?

— Каждый о всех и все о каждом. Тогда станет невозможным не выполнить данное слово, оклеветать, не прийти в больницу к матери.

— Он, поди, в вечернюю смену работает…

— Или развращать санитарок подачками ради смены чистого белья.

— Не обещаю исправиться! — отозвалась Зоя.

— Или получить торт из мороженого и засунуть его в наш маломощный холодильник, где он, скорее всего, уже погиб.

— А что я должна была с ним делать? — В Тосином вопросе был вызов.