Возле кровати Анны Николаевны, почти рядом с собой, она увидела молодую женщину в зимнем, отделанном мехом пальто, что являлось недопустимым нарушением всех больничных правил. Из-под алого пушистого берета спокойно смотрели угольно-черные глаза.

Разглядывая ее, Зоя не уловила, когда и как в палате появилась еще одна посетительница, тоже в пальто ярко-зеленого цвета и в голубом шелковом платке. Она была постарше, не такая красивая, еще более смуглая. Легкой, неслышной походкой она обошла всю палату, всем улыбаясь и приветливо кивая. Так же непостижимо и незаметно откуда-то возникла третья, облаченная в цигейковую шубу, с непокрытой черной головой и большими зелеными серьгами. Все трое встали возле кровати Анны Николаевны и смотрели на нее с живым, доброжелательным любопытством.

Наконец, главная, в красном берете, что-то коротко сказала своим спутницам, те разом кивнули на полуоткрытую дверь, и оттуда просунулась девчушка в огромных клипсах и стеганой нейлоновой куртке, из-под которой топорщилась сборчатая красная юбка. Блестя глазами, зубами и клипсами, являя всей своей маленькой фигуркой расположение и готовность к действию, она притащила большую плоскую коробку, положила ее в ноги Анне Николаевне и, быстро покивав головой, снова отшмыгнула к двери.

Молчание становилось тягостным.

— Ну, что там дома? — спросила Анна Николаевна слабым голосом. — Алик-то как?

— Хорошо Алик, — коротко ответила главная — в красном берете. Потом, уловив тоскливый взгляд Анны Николаевны, обращенный на ее спутниц, нашла нужным пояснить: — Это дядина дочка, это сестра. — В сторону маленькой сказала: — А это — так.

Маленькая у двери дружелюбно и радостно заморгала густо подведенными глазками и снова закивала головой.

— Я ведь скоро выпишусь. Скоро домой приду.

— Ну, приходи, — спокойно разрешила главная.

— Так что же, всей родней вместе и живете? В моей комнате?

— Живем, — подтвердила Аликина жена и снова объяснила: — Это сестра, это дядина дочка.

Дядина дочка засунула узкую смуглую руку за борт пальто и вытащила листок бумаги.

— Подпиши, тетя, — сказала она, — участковый приходит, Алика беспокоит.

— Что это?

— Пускай временно нам прописку дадут. Ей не надо, — кивнула она на дверь. — Эта и так проживет.

Маленькая зажмурилась и закивала.

— Так ведь тесно у нас…

— Лишь бы сердце было широкое, тетя, место всегда найдется. Временно будем жить, хорошо будем жить, тетя. Весело. Вот тогда вспомнишь мое слово, как мы весело будем жить.

— Я больной человек, мне покой нужен, — оборонялась Анна Николаевна.

— И покой у тебя будет, тетя, и все у тебя будет.

— Четырнадцать метров всего…

— А нам много не надо, тетя. Ты подпиши, тебе совсем легко станет. Алик сказал — пусть мама подпишет. Вот мне не веришь, у Зухры спроси.

Зухра кивнула.

Женщина в цигейковой шубе сказала басовитым голосом:

— Пиши, мама, пиши!

Развернутое заявление лежало на одеяле. Под него подсунули принесенную коробку. С Галиного столика, не спросясь, но ласково улыбаясь, женщина в голубом платке взяла шариковую ручку и вложила ее в желтые, вялые от долгого безделья пальцы Анны Николаевны:

— Пиши, пиши…

— Что вы на нее наседаете? — не вытерпела Татьяна Викторовна. — Дайте человеку хоть подумать. Это серьезный вопрос.

Дядина дочка тотчас подошла к ее койке:

— Не сердись, милая. Много ты в жизни своей горя видела, теперь людей боишься. А мы плохого не хотим. Она наша мать.

— Пускай бы сын пришел.

— В самом деле, — сказала Зоя, — пусть Алик придет. Не подписывайте.

Они думали предостеречь и подбодрить Анну Николаевну, но вышло наоборот.

— Да ладно уж, — заторопилась она, — чего там. Временно ведь. Постоянно и не пропишут…

— Временно, временно, — басом подтвердила сестра в цигейковой шубе, а дядина дочка, выждав, пока Анна Николаевна медленно непослушными пальцами вывела свою фамилию, в один миг спрятала бумагу за борт пальто.

— Что ж теперь делать, — обреченно сказала Анна Николаевна и, отвалившись на подушки, устремила глаза в потолок, потому что ей тяжко было смотреть вокруг себя.

А смотреть было уже и не на кого. Маленькая у двери выкрикнула что-то коротко, негромко, и затем без спешки, без заметной торопливости, но с неуловимой быстротой посетительницы исчезли. Вошедшая через минуту Люся, видимо, почувствовала некоторое движение, потому что покачала головой и излила неосознанную тревогу на Виталика: