За спиной громкий хохот. На ступеньках туалета сидит парочка алкашей.

— Сиди здесь.

Папаня встает.

— Ты куда?

Подтаскиваю к себе Киллера.

— В туалет. Через пару минут вернусь, — говорит он.

— А если сюда проты придут?

— Да не придут, Микки, — ухмыляется он.

Мне страшно, однако портить день не хочется.

— Ладно, — говорю, так, как будто мне ничего не стоит посидеть совсем одному на Боун. И вообще, со мной же Киллер.

Папаня шлепает к обшарпанному домишке, а я встаю и подхожу к самому краю, заслоняя глаза от солнца. Ветер так и режет лицо.

Можно, например, для начала добраться до Филиппин. У меня там есть друг по переписке. Правда, я от него ничего не слышал с тех пор, как я ему написал, а он написал ответ, а я написал ему обратно и спросил, богатый он или нет.

Я, как паук, чувствую дрожание паутины. Включаю супер-слух. Разобрать удается только три нецензурных слова. Трое Крутых Парней. Оглядываюсь, где там Папаня, но его нет.

Подходят ближе. Когда проходишь мимо парней, с которыми не знаком, у нас полагается сказать «Порядок!» и кивнуть. Если этого не сделать, тебя примут за прота и отмутузят. Или решат, что ты их боишься, и за это отмутузят. Я этих слов говорить не люблю, потому что говорю не так, как они. Да и киваю неправильно. Парни это всегда замечают и бесятся.

Думай! Можно прикинуться хромым — в смысле, кто ж станет бить калеку?

Эти станут.

Я всегда знал, что умру молодым, но надеялся, что скончаюсь от чего-нибудь экзотического, вроде импетиго или скарлатины.

Подходят ближе, подтягиваю Киллера к себе, будто он в чем-то провинился, и заодно начинаю хромать. Прошли мимо. Двойной блеф. Две уловки в одной, и… по заднице меня сапогом не съездили. Ура, победа!

Интересно, а в Америке пацаны тоже говорят друг другу «Порядок!», когда проходят мимо? Ну, а я-то почему этого не могу сделать? Можно подумать, всем парням в Ардойне выдали какой-то секретный шифр. А меня в тот день не было в школе. Или, может, им каждому сказал его папаня? А мне мой не сказал, потому что бестолочь. Сегодня-то старается, но… Чего он там застрял? Мне это не нравится.

Смотрю в сторону туалета. За ним — разбомбленный кинотеатр. Я к нему даже и не подходил никогда. Интересно, протский это кинотеатр или католический? Пиная комья земли, иду обратно к краю. Справа видны заграждения в конце нашей улицы — высокие заборы из рифленого железа, которые должны помешать нам убивать друг друга, а дальше — протский район. Вот он, оказывается, как выглядит. Такая же задница, как и Ардойн. А я всегда думал, они богаче, чем мы.

Слева — еще заграждения в другом конце нашей улицы, а за ними — протская Крумлин-Роуд. Прямо впереди, в центре Ардойна, рядом с улицей, где живет Пердун, небо прокалывают длинные шпили Церкви. Дальше, туда где протский Шэнкилл, не видно. Поворачиваюсь к протскому Старому парку и понимаю, что они взяли нас в окружение. Теперь ясно, почему мне никуда не разрешают ходить.

Поворачиваюсь и смотрю за улицы, на горы. Они похожи на декорации на съемочной площадке. Высоко в горах над Ардойном стоит парочка белых домов. Интересно, что можно увидеть оттуда? Кто-то мне говорил, что в ясный день из Донегола видно Америку. Но я ни разу не был в Донеголе. Да и в половине мест, которые отсюда видно, тоже.

Меня со всех сторон обступают горы. Я, конечно, высоко забрался, но за них мне не заглянуть. Нам не дают выглядывать наружу. Горы — это тоже заграждения. Может, за ними ничего и нет. Есть только то, что видно. Хотя, есть, конечно. Я же видел по телевизору.

Я обязательно буду путешествовать. Стоит отойти от дома на несколько улиц — и узнаёшь что-то новое.

А представляете, если уехать отсюда? Здесь, наверху, мечтать об этом легко. Вид мне очень нравится. Я буду часто-часто сюда возвращаться. С Папаней. Это будет наше общее место. Сюда мы даже Мелкую Мэгги брать не будем. Папаня меня понимает. Понимает, как важно выбраться из нашей дыры. И всех нас вытащить.

А сам-то Папаня где? Иду к туалету. Из пустого дверного проема воняет. Нормальный человек тут писать не будет. Будут только алкаши, которые сидели на ступеньках. Изнутри слышен Папанин голос. Привязываю Киллера к перилам для инвалидов. Накрываю нос и рот ладонью, чтобы вонь осталась снаружи. Засовываю голову внутрь — молча, как тайный агент. Папаня стоит в середке, алкаши вокруг. Он что-то вытаскивает из кармана куртки. Сейчас раздаст им наши конфеты. Совсем спятил. Они же для нас! Конфеты «Отец и сын».

Папаня скручивает крышку с бутылки виски. У меня отваливается челюсть. Я трясу головой. Какой же я глупый. Папаня говорит, рука его двигается, алкаши следят за бутылкой.

— А он мне, короче, такой, короче: «Вали, падла! Иди на х..!»

Папаня так заходится от смеха, что даже досказать не может, а алкаши тоже ржут, шлепая себя по ляжкам и друг друга по спинам — а Папаня словно бьется в истерике и голос у него чужой. И движения чужие тоже.

Я высовываю голову обратно, выхожу на улицу. Киллер лает, прыгает на меня.

— Цыц, Киллер.

Внутри — тишина. Услышали. Пытаюсь отвязать Киллера, но узел никак не поддается. Слишком затянут. Подскакиваю, когда кто-то кладет мне руки на плечо. Алкаши быстро топают мимо. Я не поднимаю глаз. Вонь из сортира смешивается с перегаром. «Пи-пи шанель» от «Лентерик».

— Ну, пока, парни. — Он машет им рукой, как нормальным людям. — Прости, сын, — говорит он мне. — Встретил старых приятелей, заболтался.

— Приятелей?

Смотрю на бутылку виски у него в кармане. Он это замечает.