Я корчу рожу и бросаю на Пэдди убийственный взгляд. Сейчас я ему покажу, что я не сосунок и не ябедничаю. Лучше потом скажу, без него, когда мы с мамой останемся вдвоем.

— Что там у тебя в сумке, Пэдди? — спрашивает Ма.

Пэдди смотрит на сумку так, будто впервые ее видит.

— Ничего, — говорит он и проталкивается мимо Ма.

Ма хватает сумку. Пэдди поднимает руку с сумкой над головой.

— Так. Отпустила.

И мама отпускает.

— Пэдди, сынок, ты только в беду какую не вляпайся, — просит Ма.

Он — ноль внимания, выходит на улицу. Ма смотрит на него от дверей.

— Микки, что там Пэдди задумал?

— Не знаю, мамочка.

— Пошли со мной наверх, сыночек, посидим вместе, — просит Ма.

С тех пор Пэдди все сходит с рук, что он ни сделай.

На верхней площадке у меня перехватывает дыхание и начинает стучать в голове. Через открытую дверь видно Киллера — он спит на кровати в жемчужном ожерелье и платье, в котором Моль ходила к причастию.

— Да как… — начинает Ма.

— Мамочка, я честное слово не знаю.

— Микки Доннелли, скажи мне правду, посрами дьявола. Ты прекрасно знаешь, что сам Киллер этого сделать не мог. А то к священнику отправлю, — грозит она.

— Не знаю, мамочка, богом клянусь. — Я уже понял, что бить меня она не будет. — Давай, мамочка, его так оставим. Ненадолго. Они увидят — просто умрут. — Нет, ее не уговоришь. — Скажем, что он баловался, и ты его отправила в постель. Или что он принял святое причастие.

— У тебя, малый, что-то с головкой не того, — говорит она. — Ты же понимаешь, что больше так нельзя, верно?

Я еще никогда не надевал на Киллера платье, так что я не вполне понимаю, о чем она.

— Да, Ма, — соглашаюсь.

— Сними с него платье, сгони с кровати и моли Бога, чтобы там не осталось никаких следов, а то сам весь в следах будешь. — Ма шумно выпускает воздух. — Погоди, сядь-ка сперва вот сюда. Микки, послушай, ты уже большой мальчик. Что произошло? — спрашивает Ма.

— Ничего. — Я улыбаюсь и слегка подпрыгиваю на кровати.

— Что Пэдди тебе сказал?

— Ничего, Ма.

— Говори все как есть, сынок, а то я его заставлю сказать, — настаивает Ма.

— Нет, мамочка, не надо, пожалуйста!

Тут я не на шутку перепугался.

— Микки!

Из горла у меня вылетает странный звук. Отворачиваюсь, глажу Киллера.

— Мам, скажи, а у меня голос правда… я почему-то говорю не как все мальчики.

Ма аж дышать перестала. Я Киллера глажу, но тихо, тихо-тихо.

— Потому что у тебя голосок нежный, сын. — Говорит, наклоняясь ближе.

— Я знаю, но ты же знаешь, что и когда нет, то тоже так.

Чешу Киллеру ушко в особом месте, где ему больше всего нравится.

— Да уж всяко получше ихнего голосок. Да и чего ты переживаешь? Совсем скоро проснешься в один прекрасный день — и заговоришь, как взрослый.

— Правда?!

Я смотрю на нее. В мозгах что-то происходит.

— Обязательно. — Тычет меня локтем под ребра. — Так оно у мальчиков бывает. Когда вырастают. Голос ломается. Тебе папа про это расскажет.

— А мальчишки иногда надо мной смеются, — жалуюсь.

— Кто это над тобой смеется? — спрашивает Ма, и лицо ее краснеет. Хотели Халка — дождались. — Пэдди, что ли?..

— Да все хорошо, мамочка, — говорю я, снова испугавшись.

Ма вроде отправила Халка обратно. Поймала его в самую последнюю минуту.

— Сейчас пойду и морды им всем начищу.

Ма подскакивает, как боксер. Как Трусливый Лев из «Волшебника страны Оз». Я смеюсь и прыгаю рядом. Она уже сто лет ничего такого не делала.

— Бей их крепче, бей их всех! — кричу, старательно подделываясь под Трусливого Льва.

Ма смеется. Моя Ма.

— А спорим, они своими голосами ничегошеньки такого вытворять не умеют. Да, сын?

Она права. В классе я всегда был первым. Хватаю ее за пояс, тычусь лицом ей в живот, как когда был мелким. Она оставляет меня там секунд на пять и только потом отпихивает. Правда, совсем мягко.

— Микки, Пэдди тебе говорил чего о том, что он там затеял?

— Не. Мамочка, да Пэдди мне никогда ничего не говорит, он же меня ненавидит!

Ма как хлопнет меня по голове.

— Уй-й-й-й-а-а-а!

— Не говори, что твой брат тебя ненавидит, особенно на людях. Пэдди тебя любит, у него просто гормоны играют, — вещает Ма.