Лежу молча, в голове гудит столько мыслей, что становится больно. Люблю ли я этого мужчину — такого великолепного, но такого поврежденного? Без сомнения… но когда-то я думала, что любовь победит всё, теперь я больше в этом не уверена. По-своему могу быть для него небезразлична, но достаточно ли этого для меня? Постоянно спрашивать себя, не случится ли чего-то ужасного — это то, что я хочу в своих отношениях?

Я провела последние два года в оцепенении, без эмоций — боясь, каково это будет снова почувствовать — и теперь, когда я нашла Колтона, и он заставил меня чувствовать, не думаю, что смогу вернуться к тому, какой была раньше. Только существовать, а не жить. Могу ли я действительно быть с Колтоном и сдерживать все, что разрывает меня изнутри, и что, в конце концов, выйдет наружу? Не думаю, что хочу возвращаться к этой жизни в пустоте. Не думаю, что смогу это сделать. Я просто не уверена, сможет ли он когда-нибудь принять мою любовь. Закрываю глаза и пытаюсь сказать себе, что мы можем все это преодолеть. Что я могу быть достаточно сильной, достаточно терпеливой и прощающей, чтобы переждать, пока он справится со своими демонами и примет любовь, которую я предложила. Но что, если он никогда этого не сделает?

Посмотрите на нас двоих сегодня вечером. Мы намеренно причиняли друг другу боль. Намеренно использовали других людей, чтобы отомстить друг другу. Пытались разорвать друг друга на части. Это ненормально. Ты не поступаешь так с тем, кого любишь или о ком заботишься. У меня в голове мелькают слова мамы. О том, как в начале отношений к вам всегда относятся лучше всего, и если этого не происходит изначально, то дальше не станет лучше. Если последние двадцать четыре часа — это хоть какой-то показатель, то мы определенно не справимся.

Когда мы вместе, мы страстные, вспыльчивые, упрямые и настойчивые. В спальне это приводит к возникновению сильнейшей химии; на арене отношений это приводит к катастрофе. И как бы божественно не было находиться с Колтоном в спальне, чтобы он мог снова и снова по-своему проявлять свои чувства ко мне — это просто нереально.

Слезы льются, и мне больше не нужно их прятать. Они терзают тело и обжигают горло. Я плачу и плачу до тех пор, пока у меня не остается слез по мужчине, находящемуся так близко, что только руку протяни, но так невероятно далеко. На мгновение закрываю глаза и готовлюсь к тому, что собираюсь сделать. В конечном счете, это к лучшему.

И я начинаю действовать, не раздумывая. Использую онемение, чтобы направлять себя, прежде чем не буду в состоянии заставить себя сделать это. Колтон прав. Он сломлен. Теперь сломлена и я. Две половинки не всегда становятся единым целым.

Я трахнула его — да, это было определенно трахание, потому что в этом не было ничего мягкого, нежного или значимого — особенно после того, как он признался мне, что трахал кого-то другого. И из множества других это оказалась Тони. Для меня это неприемлемо. Никогда не будет. Но когда я рядом с ним — когда он господствует в воздухе, которым я дышу — я иду на компромисс с тем, на что бы никогда не согласилась при других обстоятельствах. И это не способ для существования.

Идти во всем на компромисс, когда другой человек ничего для этого не делает.

Рыдания застревают в горле, мне трудно одеться. Руки дрожат так сильно, что я едва могу правильно натянуть одежду. Бросаю взгляд в зеркало, и мое отражение останавливает меня на полпути. Сильнейшее горе чистейшей воды глядит на меня. Заставляю себя отвернуться и хватаю чемодан, когда слышу, как Колтон что-то роняет в душе.

Вытираю слезы, которые начинают катиться знакомыми дорожками по моим щекам.

— Прощай, Ас. Я люблю тебя, — шепчу я слова, которые не могу сказать ему в лицо. Которые он никогда не примет. — Мне кажется, я всегда любила тебя. И знаю, что всегда буду.

Открываю дверь как можно тише и с багажом в руках выскальзываю из гостиничного номера. Мне требуется мгновение, чтобы физически отпустить дверную ручку, потому что я знаю, как только я потеряю с ней контакт, всё закончится. И как бы я ни была уверена в этом решении, я все еще разлетаюсь на миллион кусочков.

Делаю глубокий вдох и отпускаю, хватаю свой багаж и начинаю пробираться к лифтам, слезы текут ручьем.

Спуск в лифте, кажется, занимает целую вечность, глаза устали, на сердце тяжело, заставляю себя держаться на ногах, а легкие дышать. Стараюсь придумать причину своего бегства. Я знала, что уйти от Колтона будет трудно — абсолютно разрушительно — но в жизни не думала, что первый шаг будет самым трудным.

Двери издают сигнал и открываются. Знаю, мне нужно поторопиться. Нужно исчезнуть, потому что Колтон попытается выследить меня и вытащить из меня правду.

Впрочем, может, и нет. Может, он получил свой быстрый трах и теперь отпустит меня. Его нелегко понять, и, честно говоря, я так устала пытаться. Думаешь об одном, а он делает совершенно другое. Если я чему и научилась, будучи с Колтоном, так это тому, что я ничего не знаю.

Провожу ладонями по лицу, пытаясь стереть слезы со щек, но знаю, что мой ужасный внешний вид ничто не сделает лучше. И, честно говоря, у меня не осталось сил, чтобы волноваться о том, что подумают люди.

Знаю, я пробыла здесь пару дней, но мой разум так затуманен, что мне требуется секунда, чтобы понять, в какую сторону нужно идти, чтобы найти главный выход и поймать такси. Мне придется выйти через сад, а затем в главный вестибюль. Вижу сад и начинаю переставлять ноги в его сторону, мой чемодан переполнен и это создает неудобство. Я в онемении, говорю себе, что поступаю правильно — что приняла верное решение — но выражение лица Колтона, когда он погрузился в меня — искреннее, открытое, беззащитное — преследует меня. Мы не можем дать друг другу то, что нам нужно, а когда пытаемся, в конце концов, только причиняем друг другу боль. Одна нога впереди другой, Томас. Вот что я продолжаю говорить себе. До тех пор, пока я продолжаю двигаться — удерживаясь от мыслей — могу сдержать панику, плавающую под поверхностью, от прорыва.