– Ты есть гнида! Русский герой добиваешь?

– Ты не машись руками-то! – надвинулся беляк. – Укорочу! – передернул затвор винтовки. – Нашел героя, это же краснюк! Дышит? Дай-кось хлобыстну ему в пасть-то…

– Да, он есть герой, все бежали, а он не бежал. Санитары, в лазарет, а уж дальше пусть решают власти. Пшел вон, скотина! – прогнал беляка.

Так Шишканов очутился в вагоне раненых, где лежали и стонали белые и красные.

– Где я? – спросил Шишканов.

– Тихо, Валерий, ты в плену. Чехи тебя спасли. Я Груня, сестра милосердия из Красного Креста. Нам белые разрешили ухаживать за ранеными пленными. Наше Общество Красного Креста потребовало сопроводить вас во Владивосток, чехи разрешили. Не все средь них сволочи, есть и люди. Поместят вас в тюремную больницу. Поспи, скоро город. Не бойся, мы вас не оставим, чем сможем, тем и поможем. Ты не ранен, а контужен. Это скоро пройдет, но у нас в тюрьме свой врач, он постарается задержать тебя в больнице подольше.

– Как ты сюда попала?

– Наше Общество нейтральное, мы помогаем красным и белым, всем, кто нуждается в нашей помощи.

– Давно ли?

– Как вернулась от вас, сразу же поступила на курсы сестер милосердия. Работала в морском госпитале, а теперь работаю на всех.

– Но ведь так можно черт знает кем стать? – даже чуть приподнялся Шишканов.

– Можно. Но мы уже не станем. Я пришла сюда по заданию Никитина. В нашем Кресте половина с нами. Теперь спи, вот, выпей порошок и спи…

– Валерий Прокопьевич, вставайте, приехали, – трясла Шишканова за плечо Груня.

Поезд стоял у вокзала Владивостока. Начали выносить раненых: белых направо, красных налево. Кто мог идти, те шли. Шел и Шишканов. Груни рядом уже не было. Перед тюрьмой закружилась голова, Шишканов упал. Но его тут же подхватили и понесли. Кто-то глухо сказал:

– Держитесь, товарищ комиссар, мы дома. Нам повезло, что на своих ногах и не ранены. Те, что уехали в другой лазарет – им не жить. Добьют беляки.

– Кто вы?

– Учитель Могилев. Вместе дрались на Фениной сопке. Я был комиссаром на соседней батарее. Я вас приметил.

Пришло тихое утро июля 1918 года. Солнце на несколько минут заглянуло в камеру, бросив решетчатую тень на пол, на заключенных, что лежали на больничных койках. Шишканов поднялся, выглянул в коридор. Удивило, что дверь камеры не была закрыта. Два чеха резались в карты на грязном столике. Бросили беглый взгляд на заключенного, продолжили игру. Шишканов пожал плечами и медленно пошел по коридору. Никто его не остановил, никто не закричал. Осмелился, заглянул в одну камеру, другую. Здесь сидели русские, чехи, мадьяры. Население смешанное, но явно неунывающее. Нашел Могилева. Тот улыбнулся Шишканову уже как старому другу:

– Отошел? Добре, можно открывать митинг и начинать агитацию за советскую власть. Только кого здесь агитировать? Охрану еще можно, а эти уже на сто рядов наши. Обратил внимание, что чехи хлопают ушами? При случае можно и убежать. Согласен?

– Да, – кивнул головой Шишканов. – Такой вольности я еще не видел в тюрьмах.

– Чехи говорят, что они цивилизованная нация, не то что русские, не будут чинить издевательства над заключенными, если они будут вести себя хорошо. Но и другое, что если кто-то убежит из камеры, то вся камера будет подвергнута репрессиям. Ещё подумаешь, бежать или погодить. Деньги есть? Тогда пойдем в лавку, купим махры. Есть и продуктишки, можно подкрепиться. Корм – дерьмо, но говорят, Общество Красного Креста по возможности подкармливает.

– Как вы попали в плен?

– Так и попал: перескочили мостик, а тут на нас чехи. Выщелкал обойму нагана, навалились, скрутили. Не тюрьма, а детский сад. Я уже кое-что изучил, расположение тюрьмы такое: первый этаж – это карцеры, грязные и сырые ямы, туда попадать не след, второй – камеры-одиночки, третий тоже, а наш уже общий. В одной из этих одиночек Костя Суханов.

– Как? Говорили, что он бежал.

– Нет, он не бежал, как говорят, даже не пытался бежать. А жаль. Убьют. Этот мятеж он и сейчас считает недоразумением. Не признавайся, что ты большевик, враз угонят в концлагерь на Вторую Речку, а уж там хана. Прикинемся мужичками-простачками, может быть, и выкарабкаемся. На Второй Речке каждую ночь гремят выстрелы, убивают большевиков. Вот тебе и цивилизация. Даже Красный Крест туда не пускают. Сюда же для него полный доступ.

– Много ли попало наших в плен?

– Очень много. Геройски умирали сучанцы. Они, хоть и вооружены были старыми берданами, долго сдерживали натиск чехо-собак. Много разговоров о геройстве Шевченка, он будто с остатками своего отряда долго осаживал белых. Потеснили японцы. Сволочи! И пока они будут здесь, поверь мне, нам не дадут ходу. Русский народ пришли защищать?! Как бы не так!

В лавке купили махры, копченой колбасы. Поели, закурили, прогуливаясь по двору тюрьмы.

К обеду пришла Груня с представителями Красного Креста, передали заключенным кружки, ложки, еду и белье.

Груня рассказала Шишканову, что красные отошли к Спасску, но ходят слухи, что и Спасск уже пал. Мало того, пала Сибирь, Забайкалье в руках Семенова, чехи всюду наступают. Что делать?

– Драться, Груня, драться.

– Но столь много лить крови – это страшно! На каторге и то было легче. А что здесь творится! Ловят большевиков, убивают подозрительных или сочувствующих из-за угла, насилуют, грабят. Слушай, я тогда хотела у тебя спросить про Устина, да так и не спросила. Где он?

– Видел я его несколько раз на фронте. Герой, весь в крестах и медалях. Но он не с нами, если жив. Он монархист до последней волосинки.