Нет. Нет. Нет.

Дверь справа была закрыта, но слева – нет. Оттуда доносилось жужжание, тихое гудение, которое мне следовало узнать, но в тот момент я не догадалась. Заглянула в комнату.

Мешок с яблоками и картошкой выпал из онемевших пальцев. Даже не услышала, как он ударился о пол.

Жужжало множество мух. А запах исходил от…

Куперы лежали на кровати. Пенн и его жена Амарис. А между ними – их дети. Донован и маленькая Мэтти. Рядом с Пенном валялся пустой флакон, из тех, в которых целители смешивают лечебные снадобья. Я решила, что они лежали на кровати, как это часто бывало, – читали детям или просто проводили вместе время.

Но они не спали. Я это знала. Знала, что единственные живые существа в комнате – проклятые мухи. Знала, что кроме насекомых в этом доме уже некоторое время никого нет. Вот почему мой дар не предупредил, что я найду. Сейчас ни я, ни кто-то другой – ни смертный, ни бог – ничего не мог сделать. Слишком поздно.

Они мертвы.

Меня трясло, пока я шла по главному коридору Вэйфейр мимо королевских знамен и позолоченных светильников, которые горели, хотя в окна лился дневной свет. Из кухни в Большой Чертог и обратно нескончаемым потоком сновали слуги. Они несли вазы с ночными розами – в это время дня их лепестки были закрыты, отутюженные скатерти и начищенные до блеска бокалы. Не верилось, что весь этаж замка пропах жареным мясом и выпечкой, тогда как Куперы лежат мертвые в своей постели. Пенн и Амарис решили, что их единственный выход – тот пустой флакон. Они предпочли быструю смерть долгой и изнурительной. А тем временем здесь приготовлено столько еды, что им хватило бы на месяцы.

Мне хотелось сорвать знамена и светильники, разодрать ткань и разбить стекло. Сжав запыленную юбку, я поднималась по широкой, отполированной до блеска каменной лестнице на второй этаж, где, как знала, найду отчима. Приемные на нижнем этаже, расположенные рядом с пиршественным залом, использовались только для встречи гостей. Я туда уже заглядывала, и обе комнаты оказались пусты.

Добравшись до лестничной площадки, направилась в западное крыло замка. В коридоре возле личных покоев отчима я заметила нескольких мужчин. Королевские гвардейцы стояли в своей нелепой униформе и смотрели прямо перед собой, держа руки на рукоятях мечей, которые вряд ли когда-либо использовались в бою.

Когда подошла, никто из них не взглянул на меня.

– Мне нужно увидеть короля.

Королевский гвардеец, заслоняющий дверь, даже не моргнул, продолжая пялиться вперед. И не шевельнулся, чтобы отойти в сторону.

Терпение покинуло меня в тот момент, когда я вспомнила, что стало с семьей Куперов. Я шагнула к гвардейцу так близко, что увидела выступившие жилы на его стиснутой челюсти.

– Либо ты отойдешь, либо я тебя отшвырну.

Это привлекло внимание пожилого мужчины. Он перевел взгляд на меня, морщины в уголках его глаз стали глубже.

– Сомневайся, что я исполню эту угрозу. Потому что мне ничего так не хочется, как доказать, что ты ошибаешься, – пообещала я.

Лицо мужчины побагровело; костяшки пальцев, крепко сжимающих меч, побелели.

Я склонила набок голову и выгнула бровь. Если он посмеет поднять кулак хоть на дюйм, я буду не я, если не сломаю все до единой кости в его руке.

– Пайк, отойди, – приказал другой королевский гвардеец.

У Пайка был такой вид, словно он предпочел бы окунуть лицо в кастрюлю с кипящей водой, но он отошел. Однако не открыл дверь, как сделал бы для кого-то другого. Его откровенное неуважение не стало неожиданностью, но мне было все равно. Я схватила тяжелую золотую ручку и открыла дверь.

Как только вошла в залитую солнцем комнату, меня окутал сильный запах трубочного табака. Солнце отражалось от стеклянных статуэток ручной работы, расставленных на полках. Некоторые изображали богов и Первозданных. Другие – животных, здания, экипажи и деревья. Король коллекционировал их, сколько я себя помнила. Сам он сидел за тяжелым железным столом спиной к окнам и балкону, на который выходил прошлой ночью.

Король Эрнальд всегда казался мне огромным – широкогрудый и высокий, готовый смеяться и улыбаться. Однако в отличие от мамы он не был неподвластен старению. Каштановые волосы начали седеть на висках, морщины в уголках глаз и на лбу становились глубже.

А сейчас в нем не было ничего огромного.

Король Ласании посмотрел на дверь, и на его лице промелькнуло удивление. Впрочем, оно быстро пропало, и его черты разгладились, став маской невозмутимости, которую он всегда носил в моем присутствии. Когда он знал, что я рядом, его смех стихал, а улыбки таяли.

Думаю, в глубине души он меня боялся, даже еще до того, как меня признали недостойной.

Мой отчим был не один. Я поняла это, когда вошла в кабинет и увидела затылок моего сводного брата. Тавиус сидел на диванчике посреди комнаты и лениво ковырялся в тарелке с финиками.

Больше в кабинете никого не было.

– Сера, – ровням тоном произнес король. – Что ты тут делаешь?

Ни малейшего тепла или любви в голосе. Вопрос прозвучал как требование. Раньше меня бы это уязвило. Но после того, как меня признали недостойной, я не чувствовала ничего. Однако сегодня его тон пробудил во мне вспышку ярости. Если он не знает, зачем я пришла, то понятия не имеет, что последние несколько часов я наблюдала, как гвардейцы, которых я позвала, хоронят Куперов.

– Куперы мертвы, – объявила я.