Где-то сейчас Жак, — может быть здесь, в одной из соседних камер, и тоже ожидает своей участи? Если арестовали и доктора, никто теперь не сможет помочь Онику, никто о нем не вспомнит. Завтра или послезавтра вытащат его, поведут куда-нибудь, где удобнее и проще умертвить. Велико дело, подумаешь! Кого им бояться, чего стесняться?

Оник уже старался примириться с мыслью о том, что его дни сочтены. Но, тем не менее, всякий раз, когда открывалась дверь камеры, он вздрагивал, — вот и все кончено, сейчас ему скажут: «Шагай!»

Однажды он услышал за дверью камеры разговор. Кто-то вслух прочел его имя на висевшей снаружи дощечке и что-то спросил у тюремщика. Оник подошел к двери, но голоса уже стихли. А через некоторое время появился на пороге тюремщик и кратко сказал:

— Пойдем!

Ноги Оника приросли к полу. Глядя в глаза этого человека, он старался прочесть в них свой приговор.

— Давай, давай, шевелись! — прикрикнул тот.

— На прогулку? — спросил Оник.

Ответа не последовало. Вскинув голову, он вышел из камеры.

Спустились на первый этаж и вошли в комнату, где за письменным столом сидел молодой офицер с черной шевелюрой непокорных волос. Онику показалось, что во взгляде его глаз таилось что-то плутовское. Свежевыбритое лицо офицера было напудрено и от этого казалось бледным. Оник затруднился бы определить его национальность. Во всяком случае он не встречал немцев с подобной внешностью. Впрочем, стоило ли ломать над этим голову? Очевидно, его ожидает допрос, нужно приготовиться.

Тюремщик вышел.

— Джигарян? — спросил офицер.

— Да, Джигарян.

Губы офицера едва заметно дрогнули:

— Значит, армянин?

Оник был поражен. Опешив, он смотрел на врага, обратившегося к нему по-армянски.

— Садись!..

— Я?.. Э-э… Мне не верится!.. Вы тоже армянин?..

— Армяне живут повсюду.

— Познакомимся: меня зовут Манук.

— Манук? Это настоящее армянское имя!

— Я сам — настоящий армянин… Ты из каких мест?

— С Кавказа.

— Знаю, что с Кавказа, да ведь Кавказ велик.

— Я из Армении…

— А, с родины! Ну, расскажи, что там и как? Как живут наши соотечественники?..

Оник опустил глаза. «Черт знает что! Пытает, наверное, заключенных на допросах, а тоже называет себя «соотечественником!».

— Сейчас война, господин Манук! — сказал он. — Молодежь вся на фронте. Дома остались старики, женщины, дети. Они должны пахать, сеять, жать, молотить. Конечно, им трудновато приходится…

— А как было до войны?

— До войны? До войны ничего…

— Что значит «ничего»? Со мной ты можешь быть откровенным. Говорят, до войны у вас хлеба не было?..

Оник прямо взглянул в глаза Манука, чтобы понять — не провоцирует ли он его? Потом медленно произнес:

— А как же мы выросли бы без хлеба, господин Манук? Вы, видно, не пробовали нашего, родного хлеба?

— Не все ли равно? Хлеб повсюду один!

— Э, нет!.. Хлеб родины имеет свой особый запах, особый вкус! Как же «все равно»!..

Оник про себя не переставал обдумывать, чего добивается от него Манук. Постой! Да ведь его арестовали за беседы, которые он вел с греческими армянами! А Манук задает ему те же нелепые вопросы, что и они в свое время. Чтобы не оказаться пойманным во лжи, он с наигранным простодушием повторил здесь все, о чем рассказывал греческим армянам. Манук слушал его рассказы с полным вниманием:

— Так, так. Ну, дальше!..

Тот интерес, с каким он слушал, давал Онику надежду на более благополучный исход дела. Манук, кажется, начинает понимать, что немцы вынесли приговор, основываясь на ложных обвинениях. Потому в дальнейшем он стремился сделать свои показания еще более убедительными. Манук слушал. Вдруг, сменив тему разговора, он спросил:

— А для чего ты ходил к армянам?

Это не смутило Оника.

— А как бы вы поступили на моем месте, господин Манук? Чужая сторона — ни родных, Ни знакомых. Эти люди принимали меня как брата, как сына, делились со мной последним куском.

Манук взглянул на ручные часы и встал.

— Я должен идти. Завтра тебя освободят.

Легко оказать — иди! У Оника кружилась голова, он напрягал все свои силы, чтобы не упасть. Ему казалось, что если он упадет, его тут же прикончат. Он стоял, держась за стену.

— Что с тобой?

— Наверное, от плохого воздуха в камере — голова кружится…

— Ничего, потерпи до завтра!

Манук вызвал тюремщика и приказал увести пленного в камеру.

С трудом дождался Оник следующего дня. Странно: его не только не освобождают, но даже и не кормят. Оник терпел до полудня, потом постучал в дверь.