Если он паук, то я готова принести себя ему в жертву, свое тело на алтарь его грубости. Пусть будет каким угодно, только не отталкивает. Он кажется безразличным, но что будет, если я обнаженная окажусь с ним в закрытом пространстве. Рядом. Влажная. Готовая. Открытая даже для боли, которую он может мне принести. Принесет.

Я снимаю с себя спортивный черный лифчик, стягиваю трусики, чувствуя, насколько они стали влажными. Ступаю почти бесшумно к ужасно грязной дверце, подбираясь все ближе к объекту своего вожделения. Накрываю ручку и тяну на себя, замирая внутри вся от страха и предвкушения. Я не знаю, как он поступит, но осознаю, что я иначе не могу. Не могу держаться от него подальше…

И страдаю, что не смогу никогда…

Он замирает, словно от холодного ветерка, скользнувшего со мной в душевую кабину. Пальцы, которые он распластал по стене, сжимаются в кулак. Но это ничего, гораздо интереснее, где вторая рука. Я резко, почти надоедливым комаром шмыгаю к стене, прижимаюсь к ней спиной. Смотрю на кулак внизу, боясь поднять взгляд. Или просто не хочу, потому что смотреть на торчащую из длинных сильных пальцев головку просто невыносимо возбуждает.

По телу бьют горячие струи, обжигая, почти раня. Не понимаю, как он может стоять под такой горячей водой, не понимаю, почему вместо того, чтобы запихнуть член в меня, он дрочит.

– На меня? – задаю тихий вопрос, но он молчит. Отходит вдруг назад, к самой закрытой дверце, прислоняется к ней, так и не выпустив член из руки. Хотела посмотреть – смотрю. Но как попросить его убрать руку, как предложить свою. Расстояние между нами минимальное, но я не могу поднять повисшие в бессилии руки, потрогать то, что мне так хочется, ощутить во рту его вкус…

– Ноги шире расставь, – внезапно раздается его голос. Глухой, напряжённый. Я взлетаю взглядом по его идеальному телу к вылепленному скульптором лицу. Оно все так же непроницаемо… – Даниленко, ноги шире расставь, я сказал.

Ну как тут не подчиниться. Я делаю шаг правой, шире открывая ноющую промежность.

Не узнаю себя, но не могу иначе, тем более, когда он убрал руку от члена и принялся растягивать кожу по всей, невероятной длине. Хотя вполне вероятной, но такой желанной, что я сглатываю.

– Позволь мне самой…

– Рот закрой и потрогай себя.

Обидно, но я задираю подбородок. Мне многое хочется ему сказать. Злое, колючее, но ещё больше мне хочется подчиняться. Пусть даже грудь сжимает от обиды. Я накрываю влажные донельзя складочки, чувствую, насколько они горячие и влажные.

– Раздвинь пальцами, покажи себя.

Я киваю, закусываю губы, ощущаю, как от происходящего по телу бьют разряды тока. Но гораздо больше от того, как он держит пальцами донельзя напряжённый ствол, как смотрит на меня налитая кровью темно-розовая головка.

Раскрываю себя, чувствуя, как горят соски, как мне хочется их потрогать, как по венам растекается горячая сладкая патока. Так хочется коснуться его, провести пальцами по буграм и кубикам.

– Пожалуйста, Марат…

– Покажи, как кончаешь…

Я делала это раньше, трогала себя, испытывала оргазм, но никогда не делала этого напоказ. Никогда не думала даже об этом. Это все иначе. Сокровенное, только для него. Может тогда он поймет, как ошибался на мой счёт. Растягиваю влагу по складкам, трогаю самый центр, закусываю губу, стремительно наращивая темп пальцев. Всего несколько движений и меня накрывает. Разряд такой силы, что хочется кричать. Но изо рта исходит только стон. Закрываю глаза, когда открываю, вижу: Марат уже отпустил руку и смотрит на меня со злой усмешкой. Становится так больно, до слез обидно.

– А ты?

– А я не привык дрочить перед чужими людьми, но для тебя, я вижу, это не проблема.

Моя рука поднимается на автомате, именно та, которая все еще пахнет моими соками. Оставляет смачный след на его небритой роже. Тут же иду на выход, одеваюсь в мокрое белье, мятую футболку, шорты, иду к двери, но меня буквально откидывает на кровать. Марат наваливается сверху.

– Слезь с меня, придурок!

Он вдруг стягивает над головой мои руки, и я слышу щелк наручников!

Эй!

– Потерпи до утра, идиотка. Потом найдешь, как свою пизду почесать.

Я ахнула от грубости этого солдафона, согнула колено и попала четко в пах. Обида жгла глаза, а его боль я воспринимала как удовольствие.

– Отпусти меня немедленно! – истошно ору. – Или я скажу отцу, что ты меня изнасиловал!

На его лице не возникло ни капли эмоций, когда меня от них прям колотит.

– Попробуй, хотя думаю, твой отец скорее поверит, что это ты насилуешь мужиков.

Я зарычала. Прямо в его каменную рожу, обнажив зубы, которыми с удовольствием вгрызлась бы в дубовую кожу. В следующий момент просто плюнула в него. Ненавижу урода! Ненавижу!