В восхищении от мысли, что семинарист Алеша – атеист, Анисия едва не улыбнулась в собственные постукивающие по зубам пальцы.

– А теперь он хочет помочь сестре, которая пытается освободиться от брака с каким-то престарелым сифилитиком.

Анисия озадаченно сощурилась, вспоминая внешность и возраст Виктора Грифа.

– Вовсе не такой он старый…

– Да все они одинаковые, – поморщилась Полина.

Анисия не понимала, почему, но ей были приятны эти далекие от истины слова Полины. Виктор обладал чем-то омерзительным… вроде могущества, которое хотелось попрать ради всеобщего равновесия.

– Мамашам лишь бы выпихнуть дочерей. Хитрят, да как бы себя не перехитрили, – ожесточилась Полина.

– По мнению Алеши хитрость всегда была родственницей трусости.

Полина посмотрела на нее с какой-то слишком взрослой и слишком сочувственной усталостью.

– Все эти правильные мальчики действительно верят в свой возвышенный треп… а потом им приходится принимать решения в непредвиденных обстоятельствах. И они сами уже становятся и хитрецами, и трусами. В молодости они заигрываются в эту картинную борьбу с обществом, в которое не только прелестно вписываются, но и гармоничной частью которого являются. Твой родственник Игорь, например. Исчезни это высшее общество, на что он принялся бы жаловаться?

– Я обязана сходить туда и помочь им, чем смогу, – твердо заявила Анисия, вспыхнув от этого поучения, но смиренно пропуская его мимо ушей.

– Зачем тебе намеренно его искать?

– Потому что я виновата в случившемся.

Полина вздохнула.

– Неужели ты, с твоей головой, будешь играть в высосанную из пальца драму? Ты не из тех идиотов, которые легко сползают в чувство вины, потому что им пожалеть себя охота. Чувство вины – самое эфемерное из наших чувств.

Анисии захотелось покусать собственные губы, но она боялась насмешки колких Полининых глаз.

– Так… может говорить только тот, кто не порезан им.

Она стремилась к Алексею не только из-за чувства вины. Место, где скрывалась его семья, поблескивало заветным ореолом утраченного воодушевления и новизны юности, всегда наполненной, золотой даже зимами. Где могли бы сосуществовать все они, нужные друг другу, перемежая необходимость с ревностью, а вдохновение с пресыщенностью. Наполняя друг друга и бесконечно надоедая.

За десять последних лет Анисия стала иным человеком, в которого каким-то невообразимым образом поместили воспоминания, объединяющие ее с Анисией, открывающей для себя юность. Как теперь казалось, счастливую, беззаботную юность, хотя она была наполнена теми же страхами, горестями, меланхолией и желанием вырваться из узкой полоски бытия, который ей разрешено было исследовать. Что бы делало человечество, не будь письменности, преданий, манускриптов, иероглифов, клинописи? Всех этих невероятных способов совместить прошлое и будущее, поразиться им и не сделать никаких выводов? Забыло бы себя… И никогда не стало бы одержимо чужим сознанием.

Взволнованная Анисия описала вокруг себя какой-то мудреный пируэт и наткнулась на чернильницу. Полина прыснула. Ей казалось уморительным, что Анисия нисколько не стесняется ни своих выбившихся из прически прядей, ни периодических пятен на платьях. Нахрап не портил ее миловидность, а, напротив, будто оттенял ее. Отсутствие кривляний и благовоспитанных взглядов на туфельки, оказывается, не делало из девиц монстров, как пророчили противники нигилисток. Анисия воззрилась на Полину, чувствуя новый прилив былого надломленного сродства.

– Я намереваюсь удержать тебя от похода туда, – разрубила это чувство Полина.

– Что?! Это еще почему?!

– Там же ко всему прочему будет твой отец, – оповестила Полина, стянув кожу над переносицей.

Тут Анисия отряхнулась. Одна на своей стороне их с Павлом особняка – не помнила, как добежала в пылу этой кавалькады. С безотчетной, ревнивой тоской по Полине, которая колесила по Европе с любовником и по слухам даже спускала немалые суммы на рулетку. Они не переписывались после череды песнопений, которые Полина начала сразу после замужества Анисии, продолжила после рождения Аркадия и завершила совсем недавно. После чего с чувством выполненного долга она как-то слишком поспешно и ни с кем не простившись укатила обратно в Швейцарию с Игорем, братом Павла.

Сейчас Анисия, вытравив из себя обиду, даже с каким-то восхищением вспоминала о тех словесных пируэтах, оскорбляющих все поползновения Анисии на оригинальность. Впрочем, во время самих пикировок ей было вовсе не до восхищения.

– Как ты могла сойтись с ним? – гремела Полина. – После всего, что прошла! Ты хоть понимаешь, как тебе повезло?! Что ты успела, что тебя не вышвырнули?! И так разбазарить потенциал!!! Невыносимо пошло!

Анисия отчетливо ощутила, как Полина потянула в рот половину пальцев, наслаждаясь хрустом ногтей. Быть может, это было в другой день, в другой год, но воспоминание прилипло именно к тому разговору.

– Мы не можем жить по законам морали, от которых не будет отходить. Иначе мы ничем не лучше верующих, – холодно отозвалась Анисия, которой попросту надоело сносить чужие взрывы, которые они почему-то считали себя вправе обрушивать на нее.

Полина, почувствовав скользкий узелок на обязанной быть ровной дороге, разъярилась еще больше.

– Двуличие!

– Твои упрощения сами тянут на пошлость, – повысила голос оскорбленная Анисия, вообразив портрет, который безмолвно обрисовала Полина. – Трубникова тоже замуж вышла!