— Интересно, сколько приходится звуков на каждый кубический сантиметр площади?

— Судя по жалобам соседей — больше чем достаточно,— ответил Костя.

Увидев неожиданного гостя, он вначале растерялся, но после шутки Александра Константиновича вдруг почувствовал, что смущение его прошло.

Глазунов подошел к инструменту, взял несколько аккордов, потом решительно сел за рояль, и дальнейшая беседа протекала уже в перерывах между звучанием музыки. Сначала сам композитор сыграл несколько своих произведений, а потом Костя исполнил один из концертных вальсов Александра Константиновича. Глазунов оживился.

— Ритм танца всегда помогает людям радостнее принимать музыку. Может быть, поэтому я так полюбил балет.

И снова сев за рояль, стал наигрывать фрагменты из вальсов Иоганна Штрауса, Глинки, Чайковского, говоря:

— Взгляните, какие богатые ритмические узоры.

Потом, возвращаясь к своему вальсу, добавил: — Вот кое-что мне тоже удалось.

— А вы любите легкую музыку? — спросил Костя.

— Я всякую люблю — хорошую.

Когда Глазунов собрался уходить, он уже знал обо всех мельчайших подробностях жизни собеседника: и о распорядке его дня, и об обстановке в квартире, и об отношениях с родными.

Выходя из комнаты, Александр Константинович проворчал:

— Опять мне через это Дарьяльское ущелье пробираться!

Чтобы облегчить себе эту задачу, он на этот раз надел пальто только после того, как выбрался «на волю».

Выйдя на улицу, композитор заметил, что уже стало темнеть. Приближался вечер. Он вспомнил об усталости и решил, что можно теперь отправиться домой.

Их большой, когда-то шумный дом был теперь безлюдным и тихим. Парадная дверь, как и в большинстве зданий, была заколочена, и, чтобы попасть в комнату, ему снова пришлось идти через коридор и кухню.

Из всех комнат дома была выбрана одна — самая теплая — небольшая длинная, узкая комната в одно окно, бывшая лакейская. Сюда были перенесены пианино, стол, диван и несколько стульев. Помещение отапливалось небольшой железной печуркой, которая получила название «буржуйки»; так как дров не было, то «буржуйка» давно не топилась и было так холодно, что Александр Константинович не стал снимать шубы и высоких суконных бот. Завернувшись в два одеяла, он опустился на диван, но все еще не мог согреться.

— А я вот ничего, не мерзну, — заметила Елена Павловна, которая тоже была в шубе и перчатках,— хотя и старше тебя. Уже восемьдесят стукнуло.

Примостившись рядом с сыном, она стала рассказывать о событиях дня:

— Тут твои ученики приходили. Спрашивают:

— Что это вы делаете?

— Да вот носки ребенку штопаю, — говорю. А они удивляются.

— Какому ребенку?

— Да сыну моему, — говорю, — Александру Константиновичу.— Так им это смешно показалось, что ты для меня — ребенок. Но симпатичные, все расспрашивали, как живем. Сказали, что еще зайдут.

И действительно, не прошло и десяти минут, как в комнату со счастливым криком:

— Александр Константинович, мы вам дрова привезли! — ворвалось несколько студентов.

— Где же вы достали их?

Он спускается с ними по лестнице, и студенты наперебой рассказывают, как выпросили дрова у одного заведующего складом, который слышал о том, какой Глазунов «хороший человек». Внизу у саней с дровами стоит и сам их хозяин. На улице лютый мороз, и он, чтобы согреться, бьет ногой об ногу и подпрыгивает.

— Спасибо вам большое за дрова, товарищ Макаров,— говорит Глазунов,— но их надо отправить одному из наших профессоров. Вот уже несколько дней он лежит больной в совершенно нетопленной комнате.

Смущенные и расстроенные, все замолчали, не смея ни возразить, ни настаивать. Наконец, кто-то самый смелый, решился:

— А вы как же?

Чтобы никого не обидеть, композитор решил взять себе немного дров, а оставшиеся попросил отвезти профессору Габелю.

Придя по указанному адресу, Макаров остановил юношей и девушек.

— Стойте тут, а я сам схожу.

Возвратясь за очередной вязанкой, он, взволнованно и счастливо улыбаясь, говорил:

— Профессор скрюченные такие лежат, жалость поглядеть! Ну и человек Александр Константинович! Всех дров не отдал только для того, чтобы вас не обидеть, а то, наверное, у себя да у матери последнее полено бы отнял, чтобы товарища обогреть.

Когда переноска дров была уже закончена, неожиданно появился и сам виновник стольких переживаний.

— Забыл вас поблагодарить, — сказал Александр Константинович смущенно, засовывая в руку Макарова последнее, что оставалось у них в доме: ломоть хлеба и кусок колбасы.