— Нет, вы должны копить. Я внесу на ваш счет сто тысяч рублей при условии, что вы будете систематически добавлять к этой сумме из ваших доходов. Таким образом у вас образуются сбережения к старости.

— Спустя год банкир проверил счет, но оказалось, что на нем числилось лишь пятьдесят тысяч рублей. Тогда Гинзбург приехал ко мне, отчитал и снова добавил пятьдесят тысяч. Когда пришла революция, текущий счет мой был почти исчерпан. Гинзбург разорился и бежал из России, а я оказался богаче самого богатого банкира, потому что мое главное богатство — моих учеников — я никогда не потеряю.

В Париже Александр Константинович часто виделся со своими прежними друзьями. Однажды его пригласил к себе Шаляпин.

— Александр Константинович, Комическая опера ставит «Князя Игоря». Я хочу петь Галицкого и Кончака, но, знаете, что-то не совсем по голосу стал мне Кончак. Нельзя ли тут что-нибудь приспособить?

Они долго просидели над партитурой. Шаляпин, обычно вспыльчивый, резкий, привыкший всегда настаивать на своем, теперь, слушая Глазунова, безоговорочно принимал каждое его предложение. После работы он пригласил гостя к обеду.

— Сергей Васильевич тоже обещал быть.

Рахманинов пришел, со свойственной ему аккуратностью, точно в назначенное время и начал горячо расспрашивать о России. Федор Иванович слушал очень внимательно, интересуясь всеми подробностями.

— Вот вы собираетесь в Россию, а я... — сказал он, и лицо его стало меняться, приобретая с каждым движением мускулов все более скорбное выражение, — когда еще поеду, и поеду ли? Уж больно оброс я тут. Нужно подниматься, а семья и все прочее... Душа скорбит, от многого скорбит...

Глазунов встал.

— Друзья мои! Долг каждого русского сейчас — быть на родине. Но и здесь, за пределами ее, мы обязаны делать наше русское дело.

Шаляпин тоже поднялся с места. Теперь это был уже не подавленный, сломленный человек, а великий русский богатырь. Во всей его фигуре и липе угадывалось столько силы и мужественности, словно он хотел сказать: «Мы еще поборемся!»

— Я поднимаю свой тост, — сказал Федор Иванович,— за процветание моей родины, за всех тех, кто ведет Россию к свободной, как море, жизни.

— За родину, — повторил Рахманинов, и все чокнулись.

Первые годы за границей композитор еще писал музыку, пробуя себя в новых жанрах. Однажды сочинил даже квартет для саксофонов. Мыслями о родине был навеян струнный квартет. «Воспоминание о прошлом» называлась его первая часть и «Русский праздник» — последняя.

Александр Константинович выступал в печати со статьями о Глинке, Римском-Корсакове, Беляеве. Впервые за границей узнали из его статей о Д. Д. Шостаковиче. Композитор пророчески утверждал, что он будет одним из величайших музыкантов, когда-либо выходивших из России.

Где бы Глазунов ни жил, начинающие музыканты находили его, чтобы показать свои сочинения и услышать его мнение. Он никому не мог отказать.

Однажды в нью-йоркском отеле, где Александр Константинович остановился, к нему пришел его импресарио г. Юрок. С трудом пробравшись сквозь толпу музыкантов, которые жаждали видеть Глазунова, Юрок с возмущением набросился на композитора:

— Чего хотят эти люди?

— Чтобы я просмотрел их сочинения.

— Это невозможно, ведь вы устали, и вам надо отдохнуть!

— Что ж, хорошо, только позвольте мне повидать одного молодого человека с квартетом.

Однако на следующей неделе и через неделю тот же молодой человек с унылым выражением лица все еще был в зале отеля. Юрок удивлялся:

— Что он делает тут все время? Ведь вы больны!

— Этот юноша просил меня посмотреть его сочинение. Но музыка была так плоха, что я не решался сказать ему об этом и целиком переписал квартет. Теперь он совсем ничего. Даже хорош.

Здоровье Глазунова резко ухудшалось. Он начал чувствовать большую слабость и вынужден был отказаться от концертов. Жизнь стала однообразной и утомительной.

Уже в шесть часов утра приходил врач и начинались лечебные процедуры. То его заворачивали в мокрые простыни, то делали массаж.

Когда лечебные процедуры заканчивались, Александр Константинович уходил в Булонский лес, около которого жил. Сидя ясными летними вечерами на одной и той же любимой скамеечке, он подолгу любовался тем, как то вспыхивали, то гасли в лучах заходящего солнца праздничные поляны. И ему, как это часто случалось в России, сообщалось то спокойствие, которым была полна достигшая расцвета природа.