Александр Константинович давно уже мечтал о возвращении на родину, но Ольга Николаевна почему-то откладывала отъезд. Незаметно наступила осень. Дорожки леса покрылись мягким разноцветным ковром из опавших листьев. Он ходил, путаясь в них ногами, и вспоминал Озерковский сад и Шуваловский парк.

Слабость все возрастала. Глазунов уже не мог сам ходить и только сидел целыми днями у окна, а в руках незаметно тлела забытая сигара. «При долгой ходьбе я устаю, но и продолжительно сидеть не могу...» — писал композитор. А посадка в машину и высадка были, по его словам, «поистине болезненны и довольно постыдны».

Его любимый Булонский лес стал таким же грустным, как и он сам. Листьев на деревьях почти не было, и они напоминали ему перевернутые метлы. Ночью часто бывали заморозки, он догадывался об этом, глядя на влажные скамейки. Но к полудню становилось теплее, скамейки просыхали. Снега не было.

Он тосковал по снегу, по русской зиме, по родине и часто перебирал те короткие весточки, которые получал оттуда. Мысли о консерватории не оставляли его никогда. Александр Константинович писал подробные письма педагогам, интересовался всеми мелочами ее жизни, отвечал на задаваемые вопросы. А однажды вахтер консерватории получил от Глазунова поздравительную телеграмму и посылку ко дню рождения. Об этом событии вспоминали потом в Ленинграде очень долго.

Александр Константинович надеялся, что скоро поправится, и начал, наконец, решительно собираться в дорогу. Он послал письмо, в котором просил приготовить к его возвращению ленинградскую квартиру, и вскоре получил ответ с извещением о том, что в ней уже начали делать ремонт.

Однажды, когда Глазунов был уже в больнице, его снова посетил господин Юрок, недавно приехавший из России, и с воодушевлением рассказывал, что в Москве и Ленинграде готовятся торжественно отметить пятидесятилетний юбилей творческой деятельности композитора. Когда Александр Константинович услышал об этом, то его потускневшие глаза неожиданно засветились, а на побледневшем лице выступил румянец.

Юрок ушел счастливый. Ведь он смог доставить больному такую радость. Но через три часа получил известие о том, что Глазунова не стало.

Это случилось 21 марта 1936 года.

Шло время. Оно, как всегда, подчиняло события своей неумолимой логике. В стремительном рождении нового проверялись и переоценивались старые ценности, отметалось не выдержавшее испытаний, а истинно прекрасное оставалось жить, переходя из поколения в поколение.

В жизни советских людей музыка Глазунова заняла прочное и почетное место.

К ней возвращались снова и снова, как к источнику силы и радости, как к верному другу, помогающему в трудную минуту. А споры ушли в прошлое и были забыты.

Творчество Глазунова стало привлекать внимание исследователей. Несколько статей о нем написал Асафьев. Теперь это были и вдумчивые изыскания, поасафьевски тонкие проникновения в музыку и стиль, вдохновленные глубоким уважением к мастерству и таланту композитора, и лиричнейшее воспоминание о годах юности, воспроизводящее «тихий» и вместе с тем человечнейший облик Александра Константиновича.

Музыка Глазунова неизменно звучала на концертах. Голованов, Полякин и Софроницкий были в числе наиболее ярких пропагандистов его творчества. В театрах с большим успехом шла «Раймонда», ставились и другие балеты композитора.

Светлая, радостная музыка Глазунова жила не только в годы мира. В тяжелые дни Великой Отечественной войны она часто звучала по радио. Одним из исполнителей ее был квартет, носящий имя замечательного русского художника.

Ансамбль был организован в 1919 году, и его члены появлялись всегда там, где были нужнее всего. В годы гражданской войны они выступали в нетопленных гимназиях, в холодных клубах. В антрактах артисты собирались у гигантского самовара, установленного у деревянных подмостков, — обогревать руки. Отправлялись на концерт в старой телеге без рессор, запряженной малорослым конем; на ней ставили старенькое кресло, предназначенное для Глазунова, а у его ног на соломе располагались тогда еще совсем юные музыканты.

В 1925 году они уже совершили первое заграничное турне по Германии и Франции. Отзывы печати были восторженными. «Никогда в жизни мы не слышали такого квартета!»; «Все квартеты Германии могли бы поучиться у этих артистов»; «Исполнение было таково, что очарованный слушатель оставался пригвожденным к своему месту», — отмечали рецензенты необычное поведение публики, которая на других концертах покидала зал задолго до окончания программы.

В тридцатые годы квартет исколесил всю Россию: Дальний Восток, Донбасс, Среднюю Азию, Украину,— неся слушателям радость знакомства с произведениями Бетховена, Чайковского, Танеева, Глазунова.

Концерты с такой трудной и серьезной программой, рассчитанные на совершенно неподготовленную аудиторию, были большой смелостью для того времени. Но музыканты справлялись со своей задачей блестяще, и их выступления всюду проходили с неизменным успехом.

За двадцать лет работы они дали четыре тысячи концертов, не считая шефских и радиовыступлений.

Еще в 1925 году Глазунов писал: «Когда я слышу свои произведения в совершенном исполнении выдающихся артистов и испытываю полное художественное удовлетворение, то мною овладевает чувство какой-то неловкости, выражающееся в том, что мне, как заинтересованному автору, кажется неудобным принимать участие в овациях по адресу исполнителей.