...Я искренне дорожу тем, что такой идеальный в художественном смысле ансамбль носит и будет носить мое имя».

Наступил ноябрь 1942 года. В четырех километрах от финского фронта в заснеженном карельском лесу движется ползком небольшая группа в белых маскировочных халатах. Это певица Нина Коган, артист А. Перельман, музыковед Юлиан Вайнкоп и квартет имени Глазунова: Илья Авсеевич Лукашевский — первая скрипка, Григорий Исаевич Гинзбург — вторая скрипка, Александр Михайлович Рывкин — альт, Давид Яковлевич Могилевский — виолончель. Бойцы прозвали их снайперами советского искусства.

Они ползут, проваливаясь в снег. Ухают разрывы снарядов. Страшно. Каждый переживает это по-своему. Лукашевский старается отвлечь себя воспоминаниями.

Последняя встреча с Глазуновым в Брюсселе была неожиданной. Александр Константинович жил тогда уже за границей. Они ехали в поезде в очередное турне и вдруг ночью в одном из купе увидели Глазунова. Было холодно, и Александр Константинович выглядел утомленным и замерзшим. Воротник его пальто был поднят, и поседевший чуб устало падал на лоб.

— Был в Риме, дирижировал. Музыканты оркестра жаловались, что жизнь очень трудная, денег нет. Я все им и отдал, весь свой гонорар. Теперь приходится ехать снова.

Таким он был всегда. Однажды Илья Авсеевич шел с Александром Константиновичем в консерваторию. Навстречу им — кларнетист Ройтер. Галоши привязаны веревочками, без пальто. В те трудные годы гражданской войны все одевались плохо, но Ройтер выделялся своим ужасным, обтрепанным видом. Александр Константинович сразу же забеспокоился:

— Вы, наверное, замерзли? Почему вы раздеты?

И, доставая деньги и засовывая их в руку Ройтеру, он продолжал:

— Вот возьмите, купите себе пальто.

Можно вспомнить и множество случаев, как он «спасал» на экзаменах студентов.

Однажды приходит к нему секретарь учебной части и говорит:

— Александр Константинович, Мирон Полякин сдает французский язык, и, наверное, будет двойка. — Глазунов бросает все дела.

— Иду.

Он подходит к инспектору и говорит ему шепотом:

— Понимаете, Полякин — это величайший музыкант. Занимается на скрипке по восемь-девять часов в сутки. Надо ему помочь.

— Да, но он хоть как-то французский знает?

— Конечно. Мирон, прочти вот эту строчку и переведи.

Александр Константинович наклоняется, загораживая своей мощной спиной Полякина, и подсказывает ему текст. Мирон получает по-французски четыре.

А когда он что-нибудь рассказывал, то сам первый громко, заразительно смеялся.

— Дирижирую как-то раз шестой симфонией. Слышу, флейтист играет что-то совсем не то. Делаю ему знаки — не помогает. В антракте подхожу к нему, а он говорит:

— Извините, мне показалось, что я играю пятую симфонию.

В воспоминаниях время проходит незаметно, и вот перед ними часовой:

— Пропуск!

— Это 302? Артистов я к вам привел. Квартет имени Глазунова, — говорит их проводник.

Боец, приготавливаясь проверять документы, недоверчиво ворчит:

— Горазд врать. Они только по радио выступают.

— Ну вот, говорят тебе!

Тогда, наконец поверив, он звенящим от радости голосом кричит:

— Артисты? Давай!

По полку быстро разносится:

— У нас квартет Глазунова! Вот это сюрприз!

Они проходят в землянку и одевают прямо на ватные спецовки черные концертные костюмы. Вид людей в штатском воспринимается окружающими с умилением.

Вайнкоп произносит приветствие, и начинается концерт. Музыканты играют окоченевшими, потерявшими гибкость пальцами, но с таким подъемом, которого не испытывали никогда.

Они исполняют «Новелетты» Глазунова: пять небольших пьес. Некоторые из них полны непринужденного веселья, другие — глубокого раздумья. Сердцу каждого они говорят о чем-то своем, вызывая то нежные, то радостные воспоминания.

Иногда музыка заглушается артиллерийской канонадой, но артисты к такому аккомпанементу уже привыкли. Для порядка Вайнкоп спрашивает у начальника штаба: «Разрешите продолжать?» — и концерт идет своим чередом.

Все же во время объявления воздушной тревоги пришлось дважды спуститься в убежище. Картину воздушного боя музыканты наблюдали впервые и теперь не отрывали глаз от неба. Оно сверкало, освещенное огненной завесой зениток, и это сверкание переходило в сноп северного сияния, полыхающего с другой стороны.