— Да какая уж тут награда, — раздосадованно пробормотал Гранин устало, поежился от нежелания снова выходить на мороз. — Выцепить бы Сашу Александровну из лап кацлеровых и самому уцелеть…

— Мелко берешь, брат. Этого смрадного мерзавца выкорчевывать надобно, чтобы даже память истерлась!

— Пора мне, — ужаснувшись собственному созвучию с этими угрозами, тоскливо сказал Гранин, которому всегда хотелось верить в милосердие и прощение, но не находилось ни того, ни другого для канцлера, ни капельки.

— Ты бы позавтракал хоть, — заметил старый атаман добродушно, легко, как и все Лядовы переходя от свирепости к сочувствию, — горячей похлебки бы тебе, вон, синий весь.

— Я лучше поеду, пока Александр Васильевич не вернулся, да и беспокойно мне.

— Беспокойно ему, — засмеялся он и с такой силой хлопнул Гранина по плечу, что будто укоротил вдвое.

Возвращение в усадьбу получилось мучительным: ломко ныли все кости, лицо обморозилось, а усталая Кара трусила не так резво, как ночью.

Едва не кулем свалившись с лошади, Гранин оперся на подскочившего Шишкина, с трудом разлепил ослепшие от сияющего снега глаза, разглядел сердито-перепуганное лицо Саши Александровны — она стояла рядом, наспех запахнувшись в фуфайку, с непокрытой, заснеженной головой, — и не смог ничего сказать, губы не слушались.

Шишкин споро доволок его до флигеля, устроил у печки, побежал отхаживать Кару, а Саша Александровна, молчаливая, яростная, наклонилась, попыталась стянуть с окоченевших плеч кафтан, расплакалась вдруг, обожгла горячими мелкими слезинками ледяные щеки, и Гранин собрался, помог ей с кафтаном, оперся спиной о беленый бок печи, с наслаждением ощущая долгожданное тепло, от которого становилось даже больно.

Прибежала Груня с горшками и мисками, от которых исходил одуряюще ароматный пар:

— Да что же вы, барин! Ночью, как тать! Хоть бы предупредили кого!

— Я предупредил… — прохрипел он, — Шишкину сказал, что вернусь к обеду…

— Ступай, ступай, голубушка, — Саша Александровна, не слушая, выставила Груню вон, зачерпнула ложкой горячее варево, поднесла к лицу Гранина.

Он с невольной послушностью раскрыл рот, проглотил, застонал от счастья и улыбнулся. Корочки на губах полопались, кровь капнула на ложку, Саша Александровна зашипела, будто обожгло ее, и поднесла новую порцию.

Гранин ел груздянку вперемешку с кровью и оживал. Его бросило в жар, лихорадочно засбоило сердце, пот выступил на лбу. Заболел разве? Ох, не ко времени!

Саша Александровна заговорила, лишь когда с похлебкой было покончено.

— Деду на канцлера помчались жаловаться, да? — ее голос звучал, к его потрясению, ровно. — Ну и почему вы не остались в городе хотя бы до завтра? Разве можно так долго, верхом, в этакий мороз? Сами измучились, лошадь измучили.

— Но вы-то здесь, — выдохнул он в полном блаженстве, разморенный, разомлевший, — вот и торопился… к вам.

Алым полыхнуло ее лицо, заблестели глаза, задрожали губы.

— Мазь ведьмина, — пролепетала Саша Александровна, старательно отводя взор, — коей вы меня от ожогов лечили… поможет ли от обморожения?

Он кивнул на шкапчик с множеством ящичков:

— В нижнем…

Она порывисто вскочила, достала фаянсовую баночку, открыла ее, принюхалась.

— Не та ли, что с мороком? — спросила озабоченно. — Вам только безобразной морды сейчас не хватало…

— Ту вы на себя извели, — он засмеялся, закашлялся, утер рукой кровоточащий рот.

Наклонился и, не стыдясь ее присутствия, скинул обувку, позволяя теплу возвращать его ногам чувствительность.

Саша Александровна только головой покачала.

— Как дите малое, — с ворчливостью своей кормилицы проговорила она, села рядом и начала наносить мазь на его лицо. Сразу защипало, и Гранин зажмурился. Ее дыхание блуждало по его скулам, подбородку, лбу, и кровь вскипала в жилах, полноводной рекой грозя снести все преграды.

Ты старик, напомнил он себе, дряхлый старик. Куда тебе гоняться за молодостью и невинностью, постыдился бы.

Но ни его тело, ни его разум не желали стыдиться — они взбунтовались, жаждали прикосновений. Обнять, прижать, ощутить Сашу Александровну, вдохнуть ее запах, услышать стук сердца.

Почувствовать и себя живым.

Не открывая глаз, Гранин на ощупь перехватил ее руку и прижался горячим поцелуем к пульсирующему запястью, туда, куда не целуют кавалеры, а только любовники.

Саша Александровна всхлипнула, обмякла и прислонилась лбом к его плечу, теплая, трепещущая, нежная. Неумело, позабыв, как это делается, он обнял ее, бережно и легко.