Шрифт:
— Больше он не появится, — сказал Агарков Тужлову. — Попомни мое слово.
И действительно, после этого случая противник прекратил свои «психологические» опыты, видимо признав их тщетными. Карамонкин же исчез из поля зрения пограничников.
Но сигуранца и не думала сбавлять своей активности — возобновились нарушения границы. Задержание вражеских лазутчиков сделалось почти ежедневным явлением.
С приходом лета наступили особенно тревожные дни…
НАКАНУНЕ
Как-то субботним вечером на заставу вместе с кинопередвижкой заглянул военком комендатуры Иван Иванович Бойко. Военком частенько бывал на пятой заставе и не скрывал своих особых симпатий к «Береговой крепости». Да и с Тужловым его связывали крепкие дружеские отношения, к тому же оба были заядлыми охотниками.
— Принимаешь пополнение, лейтенант?
— Такое пополнение как не принять! Хлеб-соль, Иван Иванович!
Спешились. Военком и Тужлов обменялись крепким рукопожатием.
— Люблю, Вася, с тобой здороваться. Крепко жмешь — шибко любишь. Всякий раз только за этим и еду сюда, — пошутил Бойко.
— Хитришь, Иван Иванович. Небось на дичь потянуло?
— Оно бы и неплохо, Вася, побродить на зорьке, да будем беречь припасы. Другую дичь, судя по всему, стрелять придется. — Добродушное лицо военкома сделалось серьезным и строгим. — А сейчас, если баня кончилась, собери-ка мне народ — побеседовать хочу.
Военком умел разговаривать с пограничниками. Найти общий язык с ними — дело для него привычное. По-простому, по-рабочекрестьянски растолковывал он непреходящие истины нашего бытия.
— За что мы любим свою Родину? — спрашивал Иван Иванович и пытливо щурил левый глаз. — Птица по весне возвращается в свои края, рыба идет на нерест в родную речку, собака защищает свой дом. Животными управляет инстинкт, привычка. Мы, люди, сознанием своим и разумением намного выше и птицы, и зверя. Как же нам не чувствовать привязанности к земле, где родились, лесам, долам, к свободной нашей жизни! Вот и выходит, что все это человеку не только привычней, чем зверю, но и премного родней. Отнять все это у него — значит лишить жизни, сам если отдашь — вовек не будет тебе прощения ни от совести твоей, ни от земли родной…
«Издалека начинает — глубоко берет, — подумал лейтенант. Он сидел среди своих хлопцев, вымытых и свежих после бани, в завитой плющом и виноградником летней столовой и внимательно прислушивался к разговору. — Неспроста заговорил он сегодня и про любовь к Родине, и про озеро Хасан, и про неравный бой с японцами на сопке Заозерной…» По мере того как текла беседа, странные чувства рождали в нем, Тужлове, слова военкома. Все, что пережил он и передумал за последний год на границе, отложилось в его душе смутным сгустком тревоги и боли. За родных и близких, за судьбу заставы, да и не только заставы… Не раз и не два вскидывался он среди ночи, и сон долго не приходил к нему. На охоте вдруг опускал ружье, не в силах выстрелить в снявшуюся из-под ног птицу.
Он чувствовал в себе какую-то смутную перемену, но никому не смог бы ее объяснить, даже самому себе. И вот теперь, после слов военкома, все, что тревожило и донимало его подспудно, обрело вдруг реальный и зловещий образ. Нет, лейтенант не произнес слова «война» даже мысленно, но сейчас, здесь, в этом «райском уголке», как называли они свою летнюю столовую, он впервые для себя поверил в ее неизбежность. И сразу память его выделила из последних приграничных событий те, которые казались прежде и нелепыми, и случайными, но теперь вдруг ставшие для него предвестниками надвигающейся беды: облет заставы немецким самолетом, артиллерийский залп по селу Стояновка и, наконец, эта странная эвакуация местного населения на том берегу…
После ужина, когда стемнело, здесь же, в столовой, смотрели кино. Фильм назывался «Если завтра война». С экрана, которым служила натянутая между стойками простыня, звучала бодрая суровая песня, и под ее аккомпанемент наши — крепкие, тренированные парни — шутя расправлялись с противником. Правда, сначала противник угрожающе надвинулся на наши позиции и его танки старательно утюжили наши окопы, но потом прозвучал сигнал контратаки и неприятель был опрокинут.
В разгар этого сражения в столовую протиснулся дежурный:
— Товарищ лейтенант, вас капитан Агарков к телефону…
— Что нового? — спросил комендант, едва Тужлов взял трубку.
— Обо всем новом в обстановке я вам доложил, товарищ капитан, — ответил начальник заставы, с трудом сдерживая в себе желание еще раз напомнить о своих опасениях.
— Знаю. С вашим донесением ознакомился. — Агарков говорил подчеркнуто сухо. — Вы продолжаете настаивать на своих выводах?
— Я ручаюсь за них.
— Однако признаков эвакуации не отмечено больше ни на одной из застав отряда. А такие мероприятия, как вы понимаете, проводятся в больших масштабах. — Агаркова, видно, начинала злить несговорчивость подчиненного.