Военком обошел и внимательно осмотрел оборонительные сооружения «Береговой крепости» — три дзота, систему ходов сообщения, противотанковые рвы, вкруговую опоясавшие заставу. Все здесь было сработано на совесть, для себя, «для своего же здоровья», как любил говорить старшина заставы Козлов. Но на этот раз Бойко не высказал своего обычного одобрения. Перед той опасностью, которая угрожала с чужого берега, эти укрепления уже не казались ему такими надежными.

Во дворе заставы Тужлов и Бойко, не сговариваясь, остановились. Из курилки доносилась песня. Под гармонь чей-то высокий и сильный голос с чувством выводил:

Ему вторил другой, пониже и мягче:

— Кто это? — тихо спросил военком.

— Мусорин и Исаев, — так же тихо ответил лейтенант.

А дуэт слаженно и красиво вел песню дальше:

Прежде чем войти в казарму, военком сказал Тужлову:

— Вот что, начальник, запланируй меня в ночную проверку. Туда к утру поближе. А сам загляни домой. Жена, поди, извелась вся: целый день парубкуешь.

Но «заглянуть» домой Тужлову довелось лишь за полночь. Много неотложных дел нашлось на заставе в этот тихий субботний вечер. Подкорректировали с замом план охраны границы на предстоящие сутки — с 21 на 22 июня, зашифровали и передали его в штаб комендатуры. Потом принимал гостей: стояновские колхозники Григорий Таукчи и Петр Монастырлы пришли потолковать насчет завтрашнего покоса и резки лозы в прибрежной зоне. После них заглянул на огонек младший лейтенант Юрасов, начальник охраны железнодорожного моста, — ознакомил его с обстановкой.

Не сговариваясь, попросились в наряд повар Макаров и техник-лейтенант Романенко, прикомандированный на заставу строитель, который, по словам старшины, толком-то и винтовку в руках держать не мог. Что это вдруг с ними?

После двадцати двух позвонил комендант.

— Василий Михайлович? С тебя причитается. — Голос мягкий, приветливый, будто и не было того дневного разговора.

— По какому случаю, товарищ капитан?

— По случаю очередного звания. Поздравляю вас, товарищ старший лейтенант!

— Спасибо. — Сдержан начальник заставы, сдержан. Жива еще в нем обида.

Но Агарков будто и не замечает этого. Хитер комендант: какой же подчиненный станет ерепениться, если начальник сам ему в друзья набивается?

— А насчет твоих опасений доложил лично начальнику отряда… Гм… Завтра с утра к тебе собираюсь. Не прогонишь?

— Буду рад.

— Ну, добро. До завтра!

— Что, Агарков в гости напрашивается? — Бойко сидел в канцелярии и старательно выхаживал свой пистолет. Хитрый его глаз с прищуром косил на новоиспеченного старшего лейтенанта. — Не удивляйся. Такой уж характер у человека: сначала пошумит, потом подумает. А в целом мужик справедливый. Да ты уйдешь сегодня домой, колгота? Или мне часового позвать?..

Тихонько скрипнула дверь.

Тужлов осторожно переступил порог и прислушался. В доме было тихо. Тикали в дальней комнате ходики. Что-то бормотал во сне Толик. Тужлов нагнулся, стал стаскивать сапоги. Кто-то заворочался на узком топчане у окна. Барбара, догадался он, сегодня ведь суббота…

Барбара, дочка прачки из села Епурени, обычно в субботу после кино ночевала у них. На заставе Барбара была своим человеком. Помогала матери обстирывать пограничников, охотно участвовала в самодеятельности, но особенно любила нянчить маленького Толика и очень привязалась к нему. В свои пятнадцать лет Барбара выглядела вполне уже оформившейся привлекательной девушкой, и редкий из пограничников не заглядывался на нее.

Лунный свет передвинулся в окошке, высветив разметавшуюся во сне девушку, и старший лейтенант вдруг замер — таким поразительным было ее сходство с Вероникой. Перед глазами вновь всплыло запрокинутое, безжизненное лицо девушки там, в лодке, распущенные по плечам волосы, ощетинившийся оружием, изрытый окопами и траншеями румынский берег.

Тоня спала, отвернувшись к стене, и не слышала, как он вошел. Тем лучше. Он не смог бы скрыть от нее своих опасений. Не раздеваясь, Василий прилег рядом, осторожно, чтобы не потревожить жену. Попробовал вздремнуть, но сон упорно не шел.

Потом скажут: я знал, я чувствовал, — так уж устроен человек. Найдутся даже доводы задним числом. Спору нет, предчувствие беды у людей развито очень сильно, но объяснить это невозможно…

О чем думал Тужлов в ту июньскую бессонную ночь? Вспомнился ему родной дом на Стареньких хуторах близ Волги, босоногое детство. Последнее письмо, матери. Он помнил его дословно, оно и сейчас, аккуратно сложенное, лежало в левом нагрудном кармане кителя. «…Ты уж приезжай, Вася, давно не виделись мы с тобой, сынок, сердце изболелось по тебе, — писала мать. — Вижу, служба твоя нелегкая, тревожная, хоть ты и молчишь об этом. Все может случиться, я стала старая и слабая. Надо повидаться, сынок, тяжело умирать, не повидав вас…» Как ей объяснишь, что с отпуском в этом году ничего не получится: то переход на новую границу, то сборы в Москве, теперь вот… Разве вырвешься? Спасибо Шеину, земляку, проведал старушку, выкроил-таки из своих драгоценных отпускных дней один. Даже яблоки умудрился довезти с Волги, да еще какие — краснобокую зимовку из сада сестры Анастасии.