— Что это они в такую р а н ь? — с тревогой прошептал Курочкин и оглянулся на Шеина.

Шеин и Хомов молча наблюдали за происходящим. Внезапное ночное пробуждение городка было странным и подозрительным. А шум с того берега все нарастал: громко блеяли овцы, жалобно мычали коровы, кричала потревоженная птица. Вскоре к этим звукам примешался гомон людской толпы, детский плач, скрип телег. Когда чуть рассвело, трое пограничников увидели, что весь Фельчин вдруг снялся с насиженного места и тронулся куда-то в путь. С улочек и тупичков к пыльному Фельчинскому шляху, точно ручейки в реке, стягивались крестьянские телеги и повозки, груженные всяким домашним скарбом. Гнали скотину. Солдаты и жандармы где окриком, а где и прикладом поторапливали это странное шествие.

Шеин заметил в бинокль плотное оцепление вокруг поселка, усиленные наряды граничар вдоль берега, группу немецких офицеров у помещения сигуранцы. Опять что-то затевают! Какая-то тревога охватила Костю. Вспомнился почему-то поезд, уносящий его от родных мест, старик-попутчик и его вопрос без обиняков: «Скажи, пограничник, война будет?..» Он ответил тогда: «Если враг посмеет напасть, получит свое». Ответил просто, не задумываясь, как все, как думал сам, в чем был глубоко убежден. Почему же теперь так тревожно на душе? Отчего эти вот парни, его друзья, Максимыч и Аркадий, смелые крепкие ребята, которым и сам черт не страшен, сейчас вдруг притихли и замкнулись в себе?

На Курочкине лица не было. Его взгляд метался от хаты над обрывом, где еще теплился огонек, к пыльному шляху, поглотившему последние повозки.

— Что же это такое, Костя? Что они делают? — Курочкин повернул к Шеину растерянное лицо.

— Похоже — срочная эвакуация.

— Зачем?

— Зачем? — Шеин помолчал, будто тщательно взвешивал слова, которые намеревался произнести. — Для нас, военных людей, это может означать одно из двух: или маневры, или…

Он не успел договорить. По пустынному шляху прямиком к берегу быстро шла, почти бежала девушка. Даже издалека в ее стремительной походке угадывалась какая-то отчаянная решимость. Это была Вероника. Появление девушки было столь неожиданным, что ни жандармы, шнырявшие по улочкам городка, ни солдаты из оцепления даже не пытались остановить ее. Может, в этом и не было смысла: шлях, обрываясь к реке, упирался в черно-белый полосатый шлагбаум, где располагался усиленный румынский наряд.

Вероника миновала уже почти весь спуск, и от шлагбаума ее отделяли каких-нибудь пятнадцать — двадцать метров. С этого места, справа и слева от шляха, берег круто обрывался и лишь у самой воды вновь образовывал узкую, как тропа, полосу. Капрал и солдаты у шлагбаума весело переговаривались, что-то громко выкрикивали, должно быть, в адрес девушки. Сцена эта привлекла внимание и солдат из оцепления, и жандармов, и даже офицеров у помещения сигуранцы. Но если на румынском берегу она вызвала лишь праздное любопытство, то для троих пограничников судьба девушки была далеко не безразлична. Что творилось в душе у Курочкина? Он выхватил у Шеина бинокль и буквально ловил каждое движение на том берегу.

И вот в тот момент, когда румынский капрал уже сделал шаг навстречу, Вероника неожиданно для всех, и в первую очередь для тех, у шлагбаума, бросилась влево, под откос, к реке. Какое-то время длилось замешательство, прежде чем ошарашенные граничары пришли в себя и открыли по беглянке беспорядочную пальбу. Пули, рикошетируя, с пронзительным воем уносились в небо, впивались в высушенный солнцем обрыв, вспыхивали у ног девушки легкими струйками пыли.

Курочкин первым из троих сбросил с себя оцепенение. Он рванулся к своему «максиму», поднял прицельную планку, взвел затвор и стал прицеливаться. Глаз привычно отыскал цель, только вот мушка предательски ускользала из прорези прицела вниз — по-сумасшедшему колотилось сердце. Но вот, кажется, все нормально — капрал и вся группа у шлагбаума в прорези прицела. Пальцы легли на гашетку. И вдруг кто-то сбил прицел. Это Хомов в два прыжка пересек окоп и в последний момент рванул пулемет на себя.

— Ты что, спятил?

— Пусти! Пусти, Аркадий, не могу! — На Курочкина жалко было смотреть.

— Думаешь, я могу? А приказ?..

События скоротечны. Весь этот эпизод с Курочкиным и Хомовым занял какие-нибудь две-три секунды. Вероника тем временем достигла узкой полоски берега под обрывом, и у наших ребят мелькнула надежда. Если бы ей удалось подольше продержаться под водой и вынырнуть где-нибудь в районе фарватера, тут уж пулемет Курочкина прикрыл бы ее надежно. Эта надежда, а может просто отчаяние, толкала вперед и Веронику. Но почти у самой воды пуля все же настигла ее. Девушка вдруг покачнулась и медленно, очень медленно, как в кино при рапид-съемке, вялым нырком ушла под воду, Курочкин закрыл лицо руками и безвольно сполз на дно окопа.

— К пулемету! — Приказ Шеина заставил его повиноваться. Еще был какой-то шанс, и Шеин не хотел его упускать.

Стрельба вдруг разом оборвалась, и наступила странная после всего случившегося тишина. И в этот момент солнце, выглянувшее из-за Стояновского кряжа, излило на прибрежную долину свои огненные лучи. Пробудившийся, обновленный мир был, как всегда, прекрасен — искрящаяся, точно в блестках, гладь реки, яркая зелень прибрежного разнотравья, небо, бездонное и всегда волнующее. И в такое солнечное утро была загублена молодая жизнь. Безвинно, походя, равнодушно. Солдаты, которые только что в слепом живом азарте палили из своих винтовок, теперь со страхом взирали на пустынную поверхность реки.

И все-таки девушка не погибла. Израненная и обессиленная, всплыла она неожиданно для всех совсем рядом с румынским берегом. Румыны тут же засуетились, столкнули в воду рыбацкую лодку-плоскодонку и стали спешно грести к тому месту. Вероника едва держалась на воде. Течение несло ее навстречу лодке…

К заставе Тужлов и Бойко подходили молча. Уже совсем стемнело. Небо сделалось низким и тяжелым. Кровавая полоска заката рубанула горизонт. Глухо, натужно ворочалась сзади река, будто укладывалась на ночь в незнакомое русло. Ушел, уплыл с рекой еще один день, и никому неведомо было еще, что принесет день новый.