— Гранаты приготовил?

— Угу, — спокойно отозвался тот, как будто речь шла о чем-то обыденном.

— Бросать только по моему сигналу!

Первая лодка была уже в двадцати — тридцати метрах от берега. Ее неуклюжие формы четко рисовались на фоне отраженного в воде серенького неба.

Макаров не испытывал страха. Может, в ожидании всего этого он уже мысленно переборол его, и теперь рука только плотнее сжала ребристую рубашку гранаты. «Слабовата гранатка. Сюда бы противотанковую или хотя бы «мортиру» — все-таки шуму больше…»

Пора. Макаров поднимает ППШ, и длинная хлесткая очередь разрывает предутреннюю тишину. Одна за другой в самую гущу лодок, в галдящую человеческую массу летят гранаты. Их разрывы сливаются с криком тонущих и раненых. Изрешеченные осколками, первые два понтона идут ко дну, оставляя на поверхности реки беспомощно барахтающихся людей. Остальные два отворачивают в сторону, и из них открывают ответный огонь. Довольно прицельно бьет ручной пулемет. Пули с чавканьем впиваются в мокрый глинистый берег над самыми головами Макарова и Теленкова. Видно, засекли их расположение. По всем законам тактики надо бы сменить позицию, но уйти отсюда нельзя: все, кто уцелел из первых двух лодок, в надежде спастись барахтаются к берегу. Теперь их может остановить только пуля. Четко стреляет рядом Теленков: секунда — выстрел, секунда — еще один. «Надежный Петро человек, с таким сам черт не страшен». Вдруг острая боль обожгла Макарову левое плечо, что-то горячее заструилось по спине. «Навылет дырка», — приходя в себя после минутного шока, подумал Макаров. Левая рука безжизненно обмякла, как бы занемела.

— Макарыч, что с тобой? — с тревогой крикнул Теленков.

— Ничего, сейчас… — Макаров с большим трудом поднял ППШ.

Резкие толчки стреляющего автомата приносили нестерпимую боль. Временами казалось, он терял сознание. «Почему же нет помощи с заставы? Неужели не услышали?»

На минуту стрельба стихает: граната Теленкова опрокинула лодку с пулеметом. И в этой паузе Макаров и Теленков вдруг четко уловили перестрелку в районе заставы. Значит, там тоже шел бой, и застава сама нуждалась в помощи.

Снова заработал пулемет, теперь уже с фланга. Видно, четвертая лодка все-таки достигла берега, подумал Макаров, и врагу удалось высадиться ниже по течению. Били неприцельно, наобум, больше для собственного успокоения. Небо уже совсем посерело: вот-вот должен был наступить рассвет. В воде у берега все стихло, угомонилось: кто и остался жив — затаился где-то под корягой и носу теперь не сунет. Но только вряд ли их много наберется: не такие уж они плохие с Теленковым стрелки. Плечо у Макарова продолжало кровоточить. Кровью набухла гимнастерка, побурел бок плаща.

— Вот черт, хлещет, как из поросенка! — выругался он, пытаясь проморгать поплывшие перед глазами фиолетовые круги.

Гранат больше не было, боезапас быстро таял.

— Будем отходить к заставе, — сказал Макаров. — Там бой.

Но подняться он уже не смог. Силы покинули его.

Есть у пограничников святой закон: если на заставу совершено нападение и она ведет бой, немедленно спеши ей на помощь, как бы ни складывалась у тебя обстановка.

Лопухов, Денисов и Вихрев несли службу на левом фланге, у самого стыка, когда один за другим прозвучали два взрыва и началась перестрелка. И почти сразу вслед за этим в небо взвились четыре красные ракеты.

— Нападение на заставу! — крикнул Лопухов. — За мной!

Знакомая и в темноте каждой своей кочкой, тропа поначалу петляла по камышам, по перелеску, пока наконец не вырвалась на простор. Быстрый ходок, Денисов вскоре оказался впереди. За железнодорожной насыпью тропа раздваивалась: одна продолжала петлять берегом реки, другая шла прямиком на заставу. Почти у самой этой развилки Денисов вдруг с полного хода плюхнулся на землю — пуля, едва не сбив фуражку, пронеслась над его головой. Слева у берега, метрах в ста пятидесяти, кто-то вел бой. Безостановочно, захлебываясь, работал ручной пулемет. В ответ звучали редкие выстрелы. Кто-то отбивался из последних сил.

— Там Макарыч с Теленковым, — сказал Вихрев. — Надо выручать.

По команде Лопухова рассредоточились. Короткими перебежками приблизились к месту боя. Теперь пулемет бил уже совсем рядом. Слышалась даже чужая речь. Они зашли с тыла, положение их было исключительно выгодным. Правда, трудность заключалась в том, что можно было запросто угодить под «свою» же пулю, равно как и Теленков с Макаровым тоже рисковали оказаться под огнем своих. Но фланги противника были прикрыты — слева река, справа болотце, — так что выбирать особенно не приходилось. Лопухов вынул из чехла армейский нож. Денисов и Вихрев проделали то же самое, Теперь надо было ползком вплотную сблизиться с пулеметным расчетом и бесшумно уничтожить его. После этого, уже не таясь, открыть огонь по флангам.

Горячему по натуре Вихреву этот план был явно по душе. Он полз, ловко извиваясь в высокой траве, затихал, когда в перестрелке наступала пауза, и снова полз. Вот уже видны в рассветной мгле спины румынских солдат, их ядовито-зеленые френчи, немецкого образца шапки с двумя пуговицами на околыше, разбросанные по сторонам тяжелые армейские ботинки. Подошвы у них — сплошь в круглых пупырышках, как в присосках. Это последнее, что врезалось в его память. Лопухов взмахнул рукой, и он, неслышно приподнявшись над землей, бросился на второго номера. Враг дернулся всем телом, и у Вихрева все поплыло перед глазами.