Между тем три узкохвостых немецких «юнкерса» по всем правилам бомбовой атаки заложили глубокий вираж и один за другим ринулись в пике на «Береговую крепость».

— В укрытие! — крикнул Тужлов и бросился к телефону вызывать НП.

Безотлучно находившийся там все это время Кайгородов был глазами и ушами заставы, не раз выручал ее в критические минуты, не помышляя о собственной безопасности. Старший лейтенант представил себе, как он там один, в своем незащищенном «скворечнике», по существу обреченный, но не пожелавший покинуть своего ответственного поста.

— Кайгородов! Ты слышишь меня? Кайгородов!.. — кричал Тужлов, но трубка упорно молчала.

Пронзительный вой «юнкерсов» слился в сплошной, закладывающий ушные перепонки свист. Страшной силы взрыв потряс блокгауз. Казалось, земля разверзлась и в пучину, которая образовалась где-то совсем рядом, обрушился мощный водопад, заглушая и сотрясая все вокруг.

Тужлов отряхнулся от земли и, оглушенный, не слыша собственного голоса, продолжал взывать в трубку:

— Кайгородов… Кайгородов… Кайгородов…

Сидевший у самого входа в блокгауз Андрей Мусорин видел, как беззвучно, будто произнося заклинание, шевелятся губы старшего лейтенанта, и, еще не решив толком, что будет делать дальше, выскользнул из дзота. Наверху, в траншее, мысль работала уже более четко. Он легко перемахнул через бруствер и бросился к помещению заставы.

— Стой! Убьют! — крикнул ему вдогонку старшина Козлов.

«Убьют! Убьют Алешку Кайгородова…» Кто-кто, а Андрей хорошо знал друга: тот ни за что не покинет без команды своего поста. Мощные фугасы сотрясали землю. Дымом и гарью заволокло все пространство опорного пункта. Мусорин бежал наугад, ничего не слыша, ощущая взрывы лишь шаткостью земли под ногами. Никогда еще мир не казался ему таким зыбким. Метрах в десяти от заставы взрывная волна швырнула его на землю. Сознание зафиксировало плотный, перехвативший дыхание удар в лицо и грудь, и фиолетовые круги расплылись перед глазами.

Очнулся Андрей буквально через несколько секунд. В ушах стоял звон, было трудно дышать. Попробовал пошевелиться — тяжесть сковала все тело. До него мгновенно дошло: засыпан землей. Он лихорадочно закопошился в рыхлом, чуть влажном месиве и не без труда освободился из его плена. Андрей увидел кусочек синего неба над собой и улыбнулся. Звон в ушах неожиданно смолк, и он стал различать отдельные звуки. Было тихо, но со стороны реки уже росло и близилось характерное подвывание. «Юнкерсы» делали новый заход. Бомбежка продолжалась.

Андрей вскочил на ноги, хотел позвать Кайгородова, но жуткий свистящий звук вдавил его в землю. Он видел, как бомба разворотила угол здания и оно рассыпалось, обнажив стропила перекрытия и внутренности второго этажа. Ему показалось, будто чья-то фигура мелькнула на лестничном марше. До его слуха совершенно отчетливо долетел голос Алексея. Но тут же вторая бомба на его глазах раскроила «скворечник», и все исчезло в огне и дыму…

Все дальше и дальше уходили они от того места, где «юнкерсы» раскручивали свою смертоносную карусель. Впереди шли Овсянников, Таукчи и Монастырлы, за ними — Тоня с малышом на руках и Барбара. Замыкал группу Тихий, возвышаясь над камышами из-за своего роста. Если б не черные султаны взрывов над опорным пунктом, со стороны это выглядело бы довольно забавно: плывет сама по себе над камышиным морем чья-то беспризорная голова. Однако для самого Тихого забавного в этом было мало. С этим ростом у него вообще был крупный конфликт. Началось все с того, что его, который раньше научился сидеть в седле, чем ходить, наотрез отказались взять в кавалерийское подразделение. Однако вскоре это недоразумение было улажено. Обычно нескладный и нерешительный, на коне Тихий преображался совершенно. В его посадке и езде, манере держаться на лошади, умении слиться с нею в неудержимом, лихом аллюре было что-то колдовское… Потом в его жизни появилась Барбара. В ее присутствии Тихий, фамилия которого была в полном согласии с его характером, делался еще более тихим и робким. Он вдруг выяснил, что порой ему совершенно некуда девать свои чересчур длинные руки, что во время киносеанса его колени упираются кому-то в спину или загораживают проход, и это все угнетало парня и, как ему казалось, роняло в глазах Барбары. Не известно, как бы все продолжалось, если бы не один случай.

Однажды по поручению начальника заставы Тихий верхом направлялся в комендатуру и неожиданно повстречал на дороге Барбару — та шла к матери на заставу. Они еще ни разу не были наедине, и поначалу он, как обычно, смутился. Но это быстро прошло. Быть может, оттого, что в седле он никогда никаких сомнений не ведал. Под ним была строптивая, но с отличной иноходью резвая кобыленка. Одним четким изящным движением он поднял ее в свечу и, развернув почти на сто восемьдесят градусов, бросил с крутой насыпи вниз. Барбара даже глаза зажмурила от испуга. Он мог запросто свернуть шею и себе, и кобыле, но такой уж бес пришпорил его в ту минуту. К счастью, у кобылы оказались сильные передние ноги, Тихий вовремя помог ей корпусом, и спустя мгновение, слившись воедино, они уже неслись по узкой тропе, рассыпая по сторонам камышовые брызги. Это было впечатляющее зрелище: стремительная торпеда вспарывает волны безбрежного тростникового моря. Барбара как завороженная стояла на насыпи и все смотрела, смотрела вдаль, пока всадник и лошадь не скрылись с глаз.

После этого случая между ними установилось нечто вроде молчаливого сговора: увидят друг друга — улыбнутся разом и ходят порознь с тихой отрешенной улыбкой. Попадись в такие минуты Тихий Вороне на язык, тот не преминул бы отчебучить что-нибудь вроде: «Ой, боже ж мий, якэ лэдащо!..»

…Тропа петляла по пересохшему болотцу, то удаляясь от шоссейной насыпи, то приближаясь к ней. Тихий видел, как впереди в камышах мелькало цветастое платьице Барбары, и невольно оттаивала его душа, затвердевшая в жестокости рукопашных схваток. Иногда Барбара оглядывалась, и он ловил на себе ее лукавую улыбку. В сущности, она была еще ребенком, шаловливым и наивным мотыльком, беспечно порхающим вокруг бушующего пламени жизни. Не существовало в мире ничего такого, чего бы он не сделал для этой девочки, чем бы он не пожертвовал ради нее. Как у большинства тихих, робких людей, у него была навязчивая идея подвига. Его воображению рисовались невероятные картины проникновения во вражеский штаб, дерзкого пленения фашистского генерала, взрыва моста и прочие геройские поступки. Вот почему, когда Курочкин хотел выбросить из блиндажа разговорник убитого в контратаке немца, Тихий ухватился за него. «Пригодится», — подумал он, пряча серую книжицу себе в карман. «Брось ты это дерьмо! На кой оно тебе! — брезгливо поморщившись, сказал тогда Ворона. — Из всего ихнего лексикона для меня лично приятно только одно выражение: «Гитлер капут!» В первой рукопашной у меня один уже кричал такое. До чего ж приятно слышать, братцы! Симфония!..»