– Кто дал тебе право так со мной разговаривать?! – опомнилась наконец мать.

– Никто не давал, сам взял! Ты же копаешься в моей жизни! А это моя жизнь! Моя! Я уж сам решу, как ее прожить!

Борька шагнул вперед, сжав кулаки. Он тоже почти кричал, потеряв над собой контроль. Мать отшатнулась от него, но он прошел мимо, в коридор. Сорвав куртку с вешалки, стал одеваться.

– Ты куда?

Он, ни слова не говоря, рванул дверь.

– Боря! Вернись! Если ты уйдешь, я на себя руки наложу, так и знай! – пригрозила мать, но Боря захлопнул дверь, оставив ее угрозу без внимания.

Никогда она этого не сделает! Пустые слова! Она всякий раз так говорит, когда они начинают выяснять отношения на повышенных тонах, но то, что случилось сегодня, нельзя было назвать пустяком, который легко забудется. У них и раньше были не слишком близкие отношения в семье, а теперь, похоже, они окончательно испортились.

Борька поднял воротник, морщась от ветра и горечи в душе, побрел по слабо освещенному проспекту. Он не отдавал себе отчета, куда идет. Кошмарная сцена, разыгравшаяся только что дома, вновь и вновь живо вставала перед глазами, будто кинопленка, которую кто-то без конца крутит в проекторе. И пока мысли кружились вокруг одного и того же, ноги сами собой должны были принести его к Юрке. Однако спустя какое-то время он заметил, что стоит перед домом Кольки Ежова и смотрит на его светящееся окно. Борька передернул плечами, почувствовав, что начинает мерзнуть. Нужно было где-то ночевать. Не на вокзале же. Он вошел в подъезд, поднялся по ступенькам и, немного помедлив, позвонил в дверь.

Колька удивился:

– Ты чего? Случилось что?

– Да так. – Борька резко вскинул голову. – Слушай, можно мне у тебя сегодня переночевать?

– С родителями поцапался? – догадался Колька, пропуская в квартиру.

– С матерью.

– Раздевайся. Переночевать не проблема, только у меня раскладушка.

– Годится, – согласился Борька.

Большего ему и не нужно было. Ему казалось, что только его голова коснется подушки, он сразу же вырубится. Так он устал.

– Кто там, Коля?

– Мам, это Боря Шустов. Он приземлится у нас на ночь.

Колька сказал ему:

– Проходи в комнату, – и пошел шептаться с матерью.

Через минуту мать Кольки, хрупкая женщина в застиранном, но чистом халатике, принесла комплект хрустящего постельного белья, пахнущего свежестью, а Колька достал из кладовки раскладушку.

– Боря, ты можешь оставаться у нас, сколько понадобится… – Мать Кольки запнулась и подняла на Борю полные грусти глаза. – Но мне кажется, что тебе нужно позвонить маме, чтобы она не волновалась.

– Хорошо, я позвоню.

Борька набрал номер, смутно осознавая, что делает это не ради собственной матери, а ради этой доброй женщины. Так велика была его обида и чувство негодования. Мать подняла трубку сразу, будто сидела у телефона.

– Боря, ты где? – требовательно спросила она.

– Я у товарища. Завтра появлюсь, – сказал он и положил трубку, не дожидаясь вопросов и не желая больше разговаривать.

Ему хотелось позвонить Алене, услышать ее голос, сказать ей… Что сказать? Он и сам этого не знал. Он знал только одно: он никогда не даст понять, ни единым словом, ни единым взглядом, что ему известна ее тайна. Если она захочет поделиться с ним этими мучительными воспоминаниями, она сама это сделает. И сама выберет для этого нужный момент, если же нет, ему остается только смириться с ее решением. Внезапно он понял, что должен сказать Алене, что любит ее. Почему он раньше боялся этих слов? Это так просто – произнести вслух то, что ты чувствуешь. Борька уже потянулся к мобиле, но тут его взгляд упал на часы: нет, звонить поздно, через двадцать минут настанет новый день. Суббота. И потом глупо доверять сокровенные слова бездушному аппарату. Он хочет видеть выражение чудных голубых глаз, когда скажет: «Я тебя люблю» – и прочитать в них ответ.

Лена с Наташкой и Боря сидели в маленьком уютном кафе на Елисейских полях. Почему именно в Париже и почему именно на Елисейских полях, Лена не знала, поскольку ни разу не была в городе любви, но ее не покидала уверенность, что это именно Париж, а не город туманов Лондон и не деловой Нью-Йорк.

– Ну, девчонки, держитесь за воздух, – сообщил Боря, сверкая от возбуждения глазами. – Я приготовил вам подарки к Восьмому марта.

– Так до Восьмого марта еще далеко, – сказала Лена, несказанно удивленная, что они сидят в кафе, что Боря дарит им подарки, им обеим. Она смутно понимала, что это происходит не наяву, и все равно ей было неприятно, что это какой-то неправильный сон.

– Ну что ты прицепилась ко времени. Время относительно, а вот подарки – это реальность, – возразила ей Наташа и, увидев, что Боря полез в сумку, захлопала в ладоши. – Подарки я люблю!

Лена молчала. Боря достал коробку карандашей и зеленые лайковые перчатки. Лена заулыбалась, забыв о своих сомнениях, и потянулась к знакомой коробке, но Боря протянул ей перчатки, а ее карандаши отдал Наташе.

– Я так долго их выбирал, – сказал он Лене.

«Но я не хочу! – молча закричала Лена, пока подруга с интересом и недоумением вертела в руках коробку с карандашами. – Я не хочу эти перчатки! Зачем они мне? У меня есть теплые варежки, которые связала Ира, они совсем новые. Отдай мне мои карандаши! А Наташка пусть забирает эти перчатки, они как раз под ее новое зеленое пальто».

Лена почувствовала, что вот-вот заплачет. Она отодвинула подарок от себя, хоть и видела, как нахмурился Боря. И вдруг рядом с ней появилась мама. Она возникла как будто из воздуха, и лицо у нее было молодое и красивое, а вот одежда, наоборот, поношенная. На руках перчатки обрезанные, без пальцев, а сами пальцы какие-то бегающие, неспокойные. Они все хватались за пуговицы на засаленном пальто, том самом, в котором мама ушла из дома.

– Ох! Какие красивые перчатки. В жизни никогда таких не видела. – Она не отводила взгляда от вожделенного предмета. – Зеленые! Зеленый – цвет надежды. Зачем ты их бросила, дочка? Ты обижаешь Борю. Он же хотел, чтобы ты была красивая и нарядная для него. Ты неправильно поступаешь, ох как неправильно!..