– Хорошо! — я улыбнулся, приветствуя единственное её разумное предложение за последний час.

– Ух, какая у тебя красивая улыбка! А ты знаешь, что у тебя на щеках ямочки есть?

– Ээээ… нет… Я что-то себе в зеркале не часто улыбаюсь. — честно ответил ей.

– Уууу, да ты вообще какая-то мрачная. Ничего, мы это исправим этим летом!

Ну-ну. А мороженое мне понравилось. Тут было и обычное, и ванильное, и шоколадное, и с кучей фруктовых вкусов. И даже мясных. Впервые в жизни попробовал мороженое со вкусом бекона! Получше, чем такие же чипсы, а вот с фисташками мне очень даже зашло.

– А ты давно в детдоме? — вдруг спросила Алиса, когда мы сидели и лизали холодные рожки.

Она, кстати, испугалась, когда я всем своим длиннющим языком за раз полпорции слизнул. Но потом я сдерживался и старался аккуратнее е6сть, наслаждаясь вкусом.

– Три с половиной месяца. — кивнул.

– А почему?

– В смысле — почему?

– Ну, почему ты там оказался? Что-то случилось с твоей мамой? Ой, прости, если тебе тяжело об этом говорить!

– Да нет, я не знаю, что случилось. — я пожал плечами. — А почему именно с мамой, а не с папой?

– Хм, как-то всегда больше думаешь, что именно мамы больше любят детей, чем папы.

– Моя меня точно не любила, так что я так не считаю. — я снова пожал плечами.

– Разве так можно говорить?! — ужаснулась Алиса.

– А почему нет? Я не знаю наверняка, но моя мама была ещё той сволочью, раз я оказалась в детдоме. Возможно, что отец любил бы меня больше. Но и это не факт.

– Ты слишком мрачная маленькая девочка, Света. — выдала вердикт Алиса, с полминуты разглядывая меня.

– Может быть. Но я живу среди сотни сирот, это о чём-то, да говорит.

Мама, мама. Моя здешняя мама, насколько я могу понять, была той ещё шлюхой. И я это могу сказать абсолютно точно, промучив ради этого библиотечные компьютеры.

Мечеспины, как оказалось, это здешние негры. Серьёзно! Они живут где-то в районе экватора, в джунглях и мангровых лесах. Довольно развиты технологически, вряд ли чем-то уступают в этом Сиаму, но при этом всё же более дикие, необузданные. И что же означает то, что я родился в местной канализации? А только то, что моя мамаша поехала к мечеспинам по делам или на отдых, забеременела там, а потом, вернувшись и обнаружив залёт, избавилась от потомства, выкинув его к крысам. Хороша мамаша, да?

Причём, из-за особенностей местной генетики невозможно установить, кто она такая. Тут у живого странная особенность — практически вся видовая особенность наследуется от одного родителя, а не является смесью обоих. То есть ребёнок от разных подвидов серпент будет строго одного из подвидов, хотя и с некоторыми мелкими деталями от другого. Ну, вот я по подвиду — мечеспин, но кожа у меня не чёрная, а белая. А моя мать может быть абсолютно другого вида, одного из трёх, который обитает в Сиаме — серебристым питоном, белым ужом или коралловой гадюкой. Я, так сказать, почти весь пошел в папашу. Смешно, но расползшиеся по канализации мои братья и сёстры могут быть одного вида с матерью и не иметь ничего общего с мечеспинами. Так что неудивительно, что их не связали со мной, если они тоже выжили и вылезли из канализации, но раньше меня.

Если брать пример со старой Земли, то это как отдыхающая где-нибудь в Египте или Турции мадам по возвращению вдруг узнала, что беременна, но аборт делать поздно, родила — и выкинула младенца в мусорку. Сильно ли нужно любить выжившему малышу такую мамашу? А эта восторженная идиотка всё пытается внушить, как же мамы это хорошо. Не сомневаюсь, что хорошо, но вот здешняя моя — точно сволочь!

– Ну что, пошли? — Алиса поднялась, когда я долизал последнюю порцию мороженого.

– Ага.

Мы вернулись к пятиэтажке, какому-то культурному центру имени некоего древнего царя, предка нынешнего. У входа уже собралась прилична толпа детей — штук сорок, не меньше, вокруг которой носился весь взмыленный Максим ещё четверо кураторов. Меня присоединили к этой куче, а Алиса стала носиться вместе с остальными взрослыми. Через полчаса пришел наш транспорт — солидного размера автобус, куда мы все загрузились. Я уж думал, что мы так и поедем, но нет, автобус довёз нас только до железнодорожной станции, а там мы пересели на поезд, заняв полвагона.

Ух, прямо как в детстве! Тогда я ездил к бабушке в деревню на поезде, которая жила в полутора тысяч километров от нас. До сих пор помню этот стук колёс, варёные яйца, страшный шипящий туалет, в котором видно убегающую назад дорогу. И ощущения от новых ощущений! Особенно когда по мосту пересекали широкую реку — свист ветра в фермах моста, плоская гладь реки, которая для меня выглядела нереальной.

Я сразу же «застолбил» верхнюю полку, расстелил там матрас с подушкой, залез туда и лежал, глядя на пробегающие мимо виды. Другие поступили почти так же, даже можно было понять, кто был в этой толпе домашним ребёнком, а кто — детдомовским. Домашние меньше смотрели в окна, они больше хотели общения со сверстниками, а вот детдомовские больше разглядывали окрестности железной дороги.

– У тебя всё хорошо? — рядом с моей полкой нарисовалась Алиса.

– Да, всё в порядке.

– Хорошо. Если что-то нужно — скажи, ужин будет в семь вечера, а туалет откроется через двадцать минут.

– Ясно.

Алиса ушла, а я продолжил смотреть в окно. Целых минут пять смотрел, потом с нижней полки поднялся паренёк лет четырнадцати на вид, кроль, и потрепал меня за хвост.

– Привет! Я Кирилл! А ты?

– А я — не Кирилл! — радостно улыбнулся я ему.

– Ха-ха-ха, это понятно! Как тебя зовут?