– Ты, ты, мусульманин, ударил меня, мусульманина!
– корчился на полу Умид.
– Это они, русские, жестоки и беспощадны, готовы расстреливать друг друга, вешать!.. А ты, ты!..

Степан брезгливо перешагнул через Умида.

– Не скули, размазня!
– Показал на Хамзу: - У него мертвую мать обыскивали... И мусульмане, и русские!.. Нету мусульман одинаковых, и русских нету...

Мельник, потирая ушибленную грудь, собирал шрифты.

– Слабый ты оказался, гражданин типографский работник...

Куда мы только смотрели, когда тебя в партию принимали...

Подвинься, буквы под тобой лежат...

Умид отполз в угол.

– Мне не нужна такая революция, где льются реки крови...

Я против насилия... Это вульгаризация революционных идей!

– Если ты не замолчишь, - дрогнувшим голосом сказал

Хамза, - я ударю тебя еще раз.

– Бей, бей, - всхлипнул Умид, - но я все равно буду искать другую дорогу в революцию. Без жертв, без крови, без убийств...

– Где-то я уже слышал однажды такие слова, - усмехнулся Степан, одеваясь.

– Больше не услышишь, - заскрипел зубами Хамза.

Соколов подошел к Умиду, ткнул в него пальцем.

– Вот, Хамзахон, смотри и запоминай. Узнаешь портрет?

– От него ничего не осталось, - отвернулся Хамза.

– А теперь плюнь и забудь. И разотри. Навсегда.

Степан рывком поднял с пола Умида.

– Шрифт, говоришь, хотел в реку высыпать, улики спрятать?

А не за этот ли шрифт людей на том берегу только что закопали?

– Я честный человек, - дернулся Умид.

– Но жидкий, - выпустил его Степан, - а нам таких не надо.

Уходи!.. И если будешь другую дорогу в революцию искать, делай это где-нибудь подальше отсюда.

Умид ушел.

– Вот и поговорили, ребятушки, по душам, - покрутил головой мельник. Э-хе-хе, чего только страх с человеком не делает...

В доме святого Мияна Кудрата собрались все высшие духовные лица Коканда - ишаны, муфтии, мудариссы, имамы больших мечетей. Рядом с хазратом Мияном расположились Камол-кази и шейх Исмаил. Чуть в стороне облокотился о пуховые подушки Садыкджан-байвачча. (После испытанного перед собственными рабочими унижения байвачча, бросив пить, ударился в другую крайность регулярно посещал мечеть и усердно молился аллаху.)

А в дальнем углу комнаты, около дверей, одиноко сидел с поникшей головой лекарь Хаким, отец Хамзы.

– Ибн Ямин!
– громко произнес святой, сумрачно поглядывая из-под густых бровей.

– Слушаю вас, мой хазрат.

– Мы, преисполненные жалости к вам, призвали вас сегодня к себе, чтобы помочь вам и дать наш совет.

– Направьте на путь истины грешного человека, мой хазрат.

– Говорите, Камол-кази, - сказал хазрат и сделал знак судье: говорите всё.

Камол-кази кашлянул. Даже кашель его был похож на угрозу.

Ибн Ямин вздрогнул, бросил быстрый взгляд на судью и, робко приложив руку к груди, опустил глаза.

– Слушаю вас, казн.

– Вы мусульманин, ибн Ямин, - начал Камол, - вы испытали много горького на этом бренном свете. Говорить много об установлениях шариата вам не приходится - вы их соблюдаете.

Но вот ваш сын Хамза... Он причиняет слишком много мук вашей душе, не так ли? И мы не можем позволить, чтобы вы, мусульманин, страдали. Недавно ваш сын еще в одной газете высмеял рамазан...

– Мой сын никогда не посмел бы высмеять рамазан, таксыр.

Хамза не посещает мечеть, но он молится дома... Спросите у его близкого друга Алчинбека, и он подтвердит вам это. А кроме того, могу ли я говорить неправду около нашего великого хазрата?..

О своем благочестии мой сын написал даже стихи, вот они:

Видят все, от благ мирских отказавшись, молитвам предаюсь.

Чтоб грехов избежать. Спасение души даруй, о боже!..

Все переглянулись. Стихи были действительно благочестивые, что уж там говорить.

– Но я прочитаю вам совсем другие стихи вашего сына, - продолжал судья.
– Известно, что славный рамазан все приверженцы ислама встречают с великой гордостью. Наши баи открывают двери щедрости. Самый уважаемый, самый богатый и самый народолюбивый человек Коканда наш Садыкджанбайвачча выделил зякетденежный дар для всего народа Коканда.

И вот какое стихотворение написал об этом ваш сын:

Не думай, что ликуют бедняги от зякета,

Все они от гнета бая стонут...

Но не думай, что обречены они вечно на унижение,