На противоположном берегу реки на широкой поляне выстроилась шеренга солдат с винтовками. Перед ними сбились в кучу несколько изломанных фигур. Все были босы, в изорванных нижних рубахах, в кальсонах. Двое еле стояли на ногах. Их поддерживали под руки.

Чуть поодаль расхаживал грузный человек в рясе с большим крестом на груди.

– Это из гарнизона, которые бунтовали, офицера убили, - зашептал Степан.
– Неужто солдаты своих же солдат будут расстреливать?

– Тише, тише, - просил мельник.

– Раздать лопаты!
– донесся с поляны властный голос.

– Пересветов!
– узнал Степан.
– Палач, сучья лапа...

– Мельницу осмотрели?
– спросил у кого-то ротмистр.
– Нам свидетели не нужны.

– Там ночью, ваше благородие, никого не бывает.

– Осужденным рыть могилы, - приказал Пересветов.

– Не будем рыть!
– крикнули из группы людей в нижнем белье.

– Незакопанными будете валяться, непогребенными...

– Закопаешь, сволочь, если свидетели не нужны!

– Ну что ж, логично.
– Ротмистр закурил.
– Батюшка, приступайте.

Священник подошел к приговоренным.

– Исповедуйтесь, братцы... Просите у бога прощения... Спасите души словом Христовым...

– Какой еще бог, если ты, падаль бородатая, землю топчешь, мозги дуракам вкручиваешь!

– Не раскаявшись уходите из мира сего!
– повысил поп Толос.
– Господь не простит... В геенне огненной гореть будете!

– Вместе с тобой, с жуликом!

Священник вернулся к ротмистру.

– Бесполезно. Неисправимы.

Пересветов бросил папиросу.

– Взво-од, слушай мою команду-у...

– Стреляйте скорее!.. Эх вы, темнота!.. Пусть совесть вам всю жизнь душу жгет... Кого убиваете? Своих!..

– За бунт, за измену присяге и государю императору...

Огонь!!!

Залп. Долгое эхо в ночи.

– Ваше благородие, один, кажись, шевелится...

– Кто там еще шевелится?

– Голубенко. Он завсегда живучий был...

– Добить!
– Ротмистр закуривает.
– Никому шевелиться уже не положено.

Выстрел. Одинокий. Последняя душа отлетела на небо.

Хамза почувствовал, как стоявший рядом в воде Умид сотрясается от беззвучных рыданий.

– Тише, тише, - просит хозяин мельницы.

– Могилу копайте одну!
– рычит на другом берегу ротмистр.
– И поглубже... Батюшка, коньяку не желаете? Что-то ночь сегодня холодная...

Все вернулись в подвал.

– Как? Как они могли оказаться здесь?
– горестно посмотрел на мельника Соколов.
– На волоске же все висело... Типографию могли погубить, листовки готовые...

– Не знаю, - растерянно пожал плечами мельник, - ума не приложу... Знают, что ночью на мельнице никого не бывает, вот и выбрали пустынное место.

Степан снял мокрую одежду, начал выжимать воду. Хамза.

ссутулясь, сидел на груде пустых мешков. Умид горбился в углу.

– Что, Халгзахон, - жестко сказал Степан, - видел революцию без жертв?

Хамза молчал.

– В одной казарме небось солдатики жили, - продолжал Степан.
– И как мясники... Голубенку, видать, в упор добивали... Эх, Пересветов, висеть тебе когда-нибудь на хорошем суку! Своими руками петлю затяну, не поленюсь, душа с тебя вон...

– Нет, нет, нет!
– вскочил вдруг в углу Умид.
– Они могли прийти сюда!.. Нас тоже могли расстрелять... и в общую яму!..

А я не хочу, не хочу! У меня семья, дети!

– Речная вода охлаждает, а ты что-то разогрелся, - угрюмо сказал мельник.

– К черту! Все листовки в огонь!
– бесновался Умид.
– Надо уничтожить улики!.. С меня хватит!.. За нами придут, нас расстреляют!.. Я не могу!..
– С неожиданной силой он рванул на себя крышку тайника, схватил наборную кассу со шрифтами и потащил ее к люку.
– Утопить все это железо! На дно! Я не переживу больше такого страха!..

Степан Соколов - в нижней рубашке, в кальсонах - оторопело смотрел на Умида, ничего не понимая, не двигаясь с места.

– Стой!
– вскочил с места Хамза.
– Перестань! Положи кассу на место!

Мельник кинулся наперерез Умиду, но тот толкнул его железным ящиком в грудь, сбил с ног.

Хамза схватился за ящик с другой стороны.

– Отдай шрифты!

– Отойди! Убью!

Вырвал кассу...

Хамза одним прыжком настиг его. И, размахнувшись, ударил.

Упало пенсне, посыпались металлические буквы.