Через неделю Абдурахмана Шавката арестовали.

Пленных турецких офицеров под усиленным конвоем вывезли из города.

А накануне ареста Шавката утром к Хамзе пришли Мадрахим и Харратов и сообщили, что они наконец узнали, где находятся рукописи Расула Мирзабоши: год назад из главного книжного хранилища Хорезма их забрал к себе народный комиссар просвещения.

Хамза ринулся в кабинет еще находившегося на свободе Шавката. Нарком в своей любимой каракулевой папахе восседал за письменным столом под портретом Карла Маркса.

– Где "макомы"?
– прямо с порога закричал Хамза.

– Какие еще "макомы"?
– недовольно поднял голову нарком.

– Рукописные ноты композитора Расула Мирзабоши!

– Ну, у меня...

– Какое вы имели право брать их из хранилища?!

: - А вы кто - ревизор? Я вам должен давать отчет?

– Это народное достояние!

– Знаю без вас.

– Они должны находиться в государственном архиве!

– Оттуда их могут навсегда изъять такие пылкие любители, как вы. А у меня будут целее.

– Их надо изучать! А вы прячете их от людей!

– Когда надо будет, тогда и изучат.

– Сейчас надо!

– Кому?

– Мне...

– А кто вы такой, чтобы изучать еще и ноты? Ваше дело - пьесы... Вот и пишите их себе на здоровье.

Странное дело, тогда еще Хамза испытывал как бы некую робость, смущение недоучившегося студента перед этим "полутурецким" профессором. Шавкат был откровенно груб с ним, хамил ему, а Хамза все еще не мог перешагнуть через какой-то порог.

Следствие не нашло в действиях народного комиссара состава преступления. Его выпустили из тюрьмы.

Между Хамзой и Шавкатом началась почти смертельная схватка.

Нарком посылал своего заведующего отделом искусств в многомесячные командировки в пустыни Каракалпакии. Хамза не сдавался. Он приезжал похудевший, осунувшийся и с первых же минут после возвращения начинал выбивать дух из "любимого"

наркома на всех собраниях, совещаниях, конференциях.

Шавкат отвечал тем же. Он подвергал Хамзу изощреннейшим административным пыткам - объявлял выговоры, позорил в приказах, подал даже однажды в суд за нарушение правил делопроизводства.

Шавкату удалось настроить против Хамзы нескольких руководящих работников правительства Хорезмской республики.

Хамзу несколько раз вызывали в самые высокие инстанции, выражали недоверие, подвергали унизительным расспросам, вмешивались в личную жизнь.

Когда в театре Хивы была подготовлена постановка его новой пьесы, спектакль отменили почти накануне премьеры. Хамзу охватило отчаяние.

Однажды, придя домой, он заметил, что кто-то рылся в его бумагах. Пропали некоторые записи. Это было уже слишком.

Хамза лег на кровать, и черные мысли хищной стаей накинулись на него. "Стоит ли жить, если вокруг торжествуют негодяи? Они будут преследовать меня, они уничтожат написанное мной. И все мои дела, все надежды и замыслы окажутся похороненными".

Шавкат нанес очередной удар. Все пьесы Хамзы были изъяты из театрального репертуара. Их обвинили в натурализме, в искажении истории, в фальсификации фактов. В довершение всего нарком просвещения издал приказ, по которому Хамзу в порядке перевода направили на работу в самый глухой район республики.

Он должен был отвечать за строительство школы, на которое не было отпущено ни денег, ни людей, ни материалов.

Хамза прибыл на место и убедился, что в ближайшее время школа не может быть построена - все было разворовано. Вокруг него не было друзей, местные работники культуры оказались людьми черствыми, безразличными, необщительными. Серые будни катились уныло, тоскливо, безнадежно.

Неожиданно он почувствовал себя очень плохо физически.

Часто и подолгу болела голова. Во всем теле ощущалась слабость. Начался кашель - долгий, затяжной, обессиливающий.

Иногда он просто задыхался от нехватки воздуха. Приступы следовали один за другим, и как-то после особенно сильного кашля он поднес к губам платок. На платке была кровь...

И тогда к нему пришла мысль о самоубийстве. Маленькая крупинка яда - и все мучения позади. Наступит облегчение...

Но зачем ему нужно будет это облегчение, если его самого уже не будет в живых? Чего он добьется, если наложит на себя руки?

Радость и даже счастье Шавката будут, конечно, беспредельны... А друзья? Что скажут они? Какой пример подаст он им? И не перечеркнет ли он своим самоубийством все свое творчество - стихи, песни, пьесы?