Нет, нужно продолжать жить. Забудь о своем малодушии, Хамза! Жизнь это борьба. Ведь ты же всегда был волевым человеком. Неужели ты позволишь торжествовать Шавкату и ему подобным?

Долой слабости и сомнения! Прочь все личные неурядицы! Не думать больше о себе... Стоит только начать думать о себе, и ты сразу остаешься один. А одиночка всегда обречен на поражение.

Ведь есть же хорошие, честные, искренние люди на земле! Надо искать их!

Хорошие люди нашлись. Они собрались в первый же день после того, как Хамза вывесил объявление о том, что будет создан кружок обучения игре на тамбуре.

Многие "ученики" оказались уже опытными тамбуристами.

Хамза организовал из них ансамбль, который стал давать платные концерты. Все сборы шли на строительство школы.

Потом на строительстве был организован первый субботник.

Ансамбль тамбуристов вышел на него в полном составе... На следующий субботник пришло еще больше народа. После окончания работы тамбуристы дали бесплатный концерт для строителей-добровольцев. Все были очень довольны.

Так продолжалось несколько месяцев. Строительство школы было завершено. На открытии организовали большой праздник - сайиль, на который съехались дехкане из многих кишлаков района. Хамза возвращался в Хорезм с победой.

К тому времени здесь произошли важные перемены. Были сняты с работы некоторые "соратники" Шавката. Обстановка постепенно оздоравливалась. И, словно почувствовав, что и ему надо менять стиль поведения, народный комиссар просвещения прекратил оголтелые нападки на Хамзу. Он даже разрешил поставить в театре Хивы пьесу "Бай и батрак", назвав ее соответствующей моменту.

Но больше всего Шавкат удивил Хамзу тогда, когда принес в государственный архив и сдал на хранение рукописные ноты Расула Мирзабоши. Вот это уже действительно было неожиданностью.

Почва под ногами наркома просвещения заколебалась. Его все чаще и все острее критиковали за неправильные методы работы. И, как это всегда бывает, прежние друзья отвернулись от Шавката. Теперь он уже ходил по городу без своей знаменитой каракулевой папахи, был скромен, тих и везде охотно признавал справедливость критики в свой адрес.

Хамза в кампании по развенчанию Шавката участия не принимал. Вместе с Мадрахимом Шергази и Матюсуфом Харратовым он все свободное время отдавал разбору рукописей Расула Мирзабоши. Хамза пробовал играть "макомы" не только на тамбуре, но и на других инструментах - на фортепьяно, например... Народные мелодии, переложенные на семь "макомов", звучали очень выразительно. Хотелось объединить их в одно целое, хотелось, чтобы все музыкальное богатство народа, собранное многими людьми в течение веков, обрело бы законченные формы какого-то большого и, может быть, даже симфонического произведения...

Музыка снова проснулась в сердце Хамзы. "Свое", то самое, давнее, соединившись с мелодиями Мирзабоши, оживало, расправляло крылья. "Флейта-позвоночник" дерзко звала замахнуться на высокое, героическое, вечное... Хамза был счастлив.

В те дни ему предложили стать главным режиссером театра в Хиве. Хамза ждал реакции Шавката. Но профессор вдруг неожиданно куда-то исчез. Будто никогда и не было такого народного комиссара просвещения Хорезмской республики.

Потом выяснилось, что Абдурахмана спасли его все еще действовавшие высокие покровители, которые в срочном порядке, экстренно куда-то перевели Шавката с большим понижением в должности, не дав тем самым скопившимся над его головой тучам разразиться вполне справедливой, необходимой очистительной грозой.

Планам Хамзы создать в Коканде новый театр не суждено было исполниться.

Они пробыли с Зульфизар в Коканде всего несколько дней, когда пришла телеграмма: "Срочно возвращайтесь Самарканд Особоуполномоченный ОГПУ по Узбекистану Рустам Пулатов".

Глава двенадцатая

ТЕТРАДЬ ТАШПУЛАТА

1

Горные хребты, вершины которых, покрытые вечными снегами, были похожи на головы людей, обмотанные чалмами, обступали город со всех сторон. Углубляясь в кривые переулки и улицы, вы долго будете идти мимо домов и хижин, нагроможденных друг на друга. Ворота и двери похожи на темные пасти могил.

Стены одних домов крошатся и осыпаются, у других стропила и балки выступают как ребра каких-то доисторических животных.

Продвигаясь все дальше и дальше, в глубь городского лабиринта, ловишь себя на мысли, что становится как-то тоскливо, безрадостно, мрачно...

Но вот старый город кончился, и по мере того как вы будете продвигаться к центру, к кварталам аристократии, картина начнет меняться... То и дело возникают современные здания, подобные дворцам. От величественных деревьев и парков, окружающих эти дворцы и еще более умножающих их красоту, на душе делается светлее. Вы дышите уже свободно, полной грудью, и чувствуете себя птицей, вырвавшейся из клетки. Мир, казавшийся только что ужасным, снова представляется вам прекрасным. На какое-то мгновение ваше внимание привлекают искусные узоры и возвышенные изречения из корана на порталах зданийдворцов, и от этого рассеивается мрак ваших тяжких раздумий о; темных безднах этого бренного мира.

Вы идете дальше. Улицы становятся многолюднее, шумнее.

Кто-то кого-то зазывая, расхваливает что-то, кто-то злобно ругается, кто-то грустным голосом просит подаяние... Один смеется, другой плачет, один шикарно одет, другой в отрепьях. А если толпа перед вами начнет плескаться, словно вода огромного озера, знайте, что вы приближаетесь к базару.

Куда ни посмотришь, везде бедные, очень бедные люди.

Буквально на каждом углу в одиночку и целыми семьями сидят здесь изможденные полуголые нищие, просят подаяние. Проходя мимо них, вы видите протянутые к вам с мольбой руки, тонкие и черные, похожие на птичьи, вороньи лапки. Постоянно встречают вас погасшие, жалкие взгляды, и на душе у вас снова становится грустно... Нищих так много, что даже не знаешь, кому оказать предпочтение.