Восстание мардикеров подавлено, утоплено в крови. (Рыдающие голоса скрипок.) Вокзал в Коканде. Отправляют первую партию мобилизованных. В четырех районах города отобрали ровно тысячу человек - самых сильных молодых мужчин. Под конвоем солдат пригнали на товарную станцию, к теплушкам.

(Медленный, траурный, почти похоронный марш...) Огромная толпа провожает мардикеров - отцы, матери, жены, сестры.

В воздухе стоит плач, стоны, крики... Сотни женщин обливаются слезами. Старики с трясущимися головами прижимают к груди сыновей и внуков, может быть, в последний раз.

Зачем, зачем, зачем увозят их на север, в холода и стужу, от привычного южного солнца, от хлопковых полей и арыков, от родных домов и улиц? Никто из них никогда не был в далекой России, никто не умеет жить ни по каким другим законам и правилам, кроме своих, мусульманских. Где они будут молиться? Что кушать, привыкшие только к своей пище? Они не знают русского языка, русских обычаев, они будут страдать и мучиться среди чужих людей, и многие наверняка уже никогда не вернутся обратно.

Какой мелодией можно передать этот разлив народного горя?

Какой гармонией соединить страдания многих тысяч людей в единый стон души всего народа?.. И, может быть, здесь уже нужна не Мелодия, а могучее симфоническое звучание огромного оркестра - десятков скрипок, альтов, виолончелей, арф, валторн, кларнетов, гобоев?.. Под силу ли ему вместить в себя весь этот океан звуков?.. Нет, здесь нужен Бетховен или Чайковский, Моцарт или Мусоргский, чтобы распахнуть настежь сердца людей, чтобы музыка извергалась как вулкан, чтобы взорвать тишину памяти, чтобы сопереживание двинулось из сегодняшнего дня в то далекое время и наполнилось там реальностью тех чувств и тех ощущений.

Да, он не Моцарт и не Бетховен, и не Мусоргский, не Чайковский. Он подошел впервые к фортепьяно в двадцать пять лет.

Но он Хамза.

Он всегда замахивался на невозможное. Он бросал вызов недоступному. Он никогда не боялся недостижимого.

Он попробует.

Человек должен идти дальше того, что он может осилить.

Иначе жить будет неинтересно. Иначе жизнь остановится.

В тот день мардикеров так и не посадили в теплушки. На ночь их заперли в длинную одноэтажную казарму около товарной станции. Родственники, пришедшие проводить мобилизованных, собрались перед окнами казармы. Никто не уходил. Каждому еще раз хотелось увидеть дорогое лицо сына, мужа, брата. То и дело из толпы провожающих слышались голоса:

– Кадырджан, сынок!..

– Усманали, дитя мое, выгляни в окно!..

– Эй, Акбарали! Где ты там, родненький ты наш?.. Покажись хоть еще разок!..

В полночь небо очистилось от туч. Высыпали все звезды.

Глядя из бездонной глубины вселенной на землю, они мигали и переливались влажными искрами, словно кто-то огромный и многоокий, охваченный всеобщей мировой скорбью за людей, пытался смахнуть слезу с глаз.

Ослепительно белая, молочная луна освещала своим пронзительным светом неподвижные лица мардикеров, припавшие к решетчатым окнам казармы. Луна висела в небе как безмолвный, безгласный, безъязыкий колокол.

И начальник конвоя - пожилой, нестроевой русский офицер в пенсне на шнурке - не выдержал.

Нарушая все уставы караульной службы, он приказал вывести мобилизованных из казармы. Солдаты были построены длинной шеренгой. По одну сторону разрешено было стоять родственникам, а по другую - уезжавшим мардикерам.

В эту минуту около казармы появился Хамза.

Днем он поругался с Алчинбеком, который в то время был редактором газеты "Голос Ферганы" (имелся в виду не город Фергана, а вся Ферганская долина). Хамза принес в редакцию статью, в которой клеймил позором всех тех, кто откупился деньгами от мардикерства. В конце статьи он написал, что готов идти в мардикеры сам, и призывал последовать своему примеру всех молодых узбеков-интеллигентов призывного возраста, освобожденных от мобилизации царским указом.

Алчинбек печатать статью отказался. Хамза назвал его трусом.

– Я не могу советовать людям со страниц нашей газеты нарушать царский указ!
– вспылил Алчинбек.
– Сыновья состоятельных людей и должностные лица освобождаются от мардикерства. Вы учитель, вы просвещенный человек, царь проявил к вам снисхождение и милость. И поэтому вас тоже никто не возьмет в мардикеры. Зачем вам это нужно?

– Я хочу быть вместе с народом!
– гремел Хамза.

– Оставайтесь с народом здесь, в Коканде!
– огрызался Алчинбек.

– Мардикеры едут на верную гибель!

– Так вы тоже хотите погибнуть с ними?

– Я хочу помочь им, я хочу защитить их! Я знаю русский язык, я проехал через всю Россию, возвращаясь из "хаджа"!

Если я буду с ними, я смогу уберечь их от многих опасностей!

Они ругались целый день. Хамза сел переделывать статью, смягчая ее тон. Поздним вечером второй вариант был готов. Но Алчинбек не принял и его.

Хамза в сердцах швырнул рукопись на стол редактора.

– И после этого вы смеете называть себя сыном своей нации?!
– Сжимая кулаки, Хамза с ненавистью смотрел на Алчинбека.
– Я больше не хочу вас знать!.. А все ваши слова о любви к народу были ложью! Вы любите только одно - подбирать жирные куски, которые падают с хозяйского стола!