Простите солдату последний грех,

И, памяти не храня,

Не ставьте ему над могилой крест,

Какое мне дело до вас до всех,

А вам до меня...

По пути к машине Люсьен залез на барку, которая косо томилась на мощёной набережной. Рядом под деревом был щит с предупреждением "Privat Parking"*. Он бросил ключи от машины и попросил найти в багажнике "полароид".

Алексей прицелился в видоискатель. Глубокая и узкая, барка называлась "Esperanza",? что было золотыми привинченными буквами на алом, а корма украшена железными пентаграммами. Хоть в море сейчас, хоть в преисподнюю так стоял Люсьен, держась за руль.

Он сделал снимок.

10.

Сразу за Антверпеном навстречу поднял руку панк-ирокез.

– На хуй...

Но Люсьен остановил.

Ирокез неторопливо подходил в своих высоких шнурованных ботинках - в руке мешок, в глазах недобрая усмешка.

– В Амстердам, messieurs??

Он влез к ним за спину, заставив сразу впасть в ожидание чего-то максимального - ствола в затылок? Алексей отмалчивался, передоверив хозяину машины счастье общения с ближним. По-английски: ирокез был made in Britain?. Утром его с полицией выставили из Голландии. Теперь он туда снова. Не может ли он, Алексей, закрыть окно со своей стороны? Алексей закрыл. Пепел с сигареты, которую Люсьен ему охотно выдал, ирокез стряхивал им на пол. Перед самой границей он велел остановить себя у забегаловки. Проветривая машину, они смотрели, как тип хрустит по гравию. Вместе со своим мешком ирокез исчез за дверью. Алексей посмотрел на сиденье. "Полароид" на месте, но всё равно:

– До Амстердама духа я не вынесу.

– Что ты предлагаешь?

– Он с кас!*

Взгляд Люсьена сказал, что даже от русских с их коварством он не ожидал. Он вышел и отправился за ирокезом. Давно оквадратясь, как говорят в Париже, сохранял ещё обязательства к альтернативным братьям.

Из забегаловки он выбежал.

– Их там полно! В сортире, представляешь? Одной иглой!..

И газанул.

11.

Как оказались в Стране тюльпанов, этого Алексей не заметил, поскольку в Бенилюксе погранпунктов нет, да и тюльпаны вроде отцвели. Ветряных мельниц, впрочем, было в избытке - тучных и легкомысленных.

На плоском и зелёном.

– Самый большой в мире порт, - склонял Люсьен в сторону Роттердама. При этом, можно сказать, культурная столица. На каждом углу авангардизм. Цадкин, Певзнер alias? Габо. Ваши, русские...

Что выбрать на предстоящий вечер - Роттердам или все же Амстердам?

Мальчик вырос, засыпая над "Политической картой мира", и постепенно осознавал, что до конца обречён на жизнь в пределах красного разлива "священных границ". Он бы лишь скорбно ухмыльнулся, предскажи цыганка в стране отказа, что придёт момент томления перед подобным выбором. Впечатанный в кресло, он лежал безмолвно. Машина летела в сиянии над бесконечной дельтой Рейна.

– Поставим вопрос иначе, - сказал водитель.
– Секс или культура? Потому что, кроме дома Анны Франк, с культурой в Амстердаме будет туго.

– Пассон?, - ответил я.

– You are the boss...

Культура оказалась слева и внизу.

12.

В Амстердам въехали после заката. Небо прорезала вывеска отеля "Krasnopolsky".

Каналы были без парапетов, а иногда и вовсе без ограждений. Вода отражала свет высоких и узких - на три окна - домов. Ни ставней, ни даже занавесок. На вылизанных кухнях садились за ужин эксбиционисты, одетые с корректностью витринных манекенов. Город был более чем приличный. Чинный.

– Где мои пятнадцать лет?
– повторял Люсьен с энтузиазмом не вполне понятным.

– В воду не упади.

Он запарковался на мосту. Какое-то время они сидели, отдавшись состоянию внезапного покоя.

Потом ремень отпрыгнул к правому плечу.

Странно было оказаться сразу в центре Амстердама. Только машина это вам даёт - мгновенный выброс в чужую ситуацию. Пока Люсьен изучал витрину табачной лавки, где над разнообразием сигар к стеклу изнутри был приклеен снимок того, что он сначала принял за алую орхидею.

– Цветами зла любуешься? То ли ещё будет...

За углом в закусочной кофе подали в огромных фаянсовых кружках. Люсьен распечатал "Питер Стьювезант" - сигареты, названные в честь функционера Ост-Индской их компании, скупившей в своё время остров Манхэттен и полмира заодно. Абориген - благообразный и седой ост-индец - бросал из-за стойки улыбки одобрения.

Афиши кинотеатра зазывали безлюдную улицу на фестиваль лучших порнофильмов Северной Европы.

Вдали у мотоциклов тусовалась молодёжь - столь рослая, что вместо них, во Франции ничем не обделённых, на площадь вышла как-бы пара лилипутов. Розовощёкие гиганты корректно предложили альтернативный метод эскапизма пакетики с кокаином, разноцветные блестящие таблетки в притёртых пробками флаконах, не говоря о гашише с марихуаной.

– Видал "козью ножку"?

– Ну?

– Неделю можешь курить, а стоит дешевле сигарет. Причём, трава чистейшая.

– Поддерживать врагов Запада?

– Ну уж и враги...

– Нет-нет, - торопился куда-то он.
– Охота жить!

– Тогда по пиву?

В поисках созвучного заведения они ушли по набережной в молодёжные кварталы. Заклеенные сплошь афишами заборы, размалёванные стены, заколоченные окна, за которыми осаду держат скуотеры - зона крутой контркультуры. Девушки-тинейджеры обгоняли на длинных голландских ногах ещё больше повышая волю к бытию. Юность, и это очевидно, прошла необратимо, но почему в стране, враждебной к молодёжи?