– Сыры, наверное, тоже здесь на уровне?

– Ах! Я даже не спросила, не голодны ли вы...- Она сделала знак, но официант скрючился с сожалением, кухня уже закрылась, второй час ночи...

– Как это закрылась?

Люсьен вмешался в смысле, что они не ради, нет! И в результате им подали на спиле старого дерева столь эзотерический сыр, что, силясь смыть привкус, Алексей выпил залпом и стиснул челюсти, пытаясь удержать всё это вместе.

– Не нравится?

Он замотал головой.

– Очень!

Со стены над ней черепахой взирал лёгкий на помине Генри Миллер яйцевидный череп в старческих крапинах наискось пересечён автографом. Ресторан, узкий и длинный, был пуст, только у выхода на лестницу между парочкой, сомкнувшей руки над столом, догорал огарок, свидетельствуя, что в объективном мире ещё была любовь.

Люсьен обнёс бокалы длинногорлостью очередной бутылки, и он немедленно ополовинил свой - от ужаса. И закурил - с чувством смертной истомы, смачивающей виски. Его тело по-толстовски поднялось, отставило стул и с сигаретой меж пальцев лвинулось прочь. Куда? Но он никуда не шёл, он сидел за столом и вёл непринуждённую беседу, тогда как под его телом проскрипели три ступеньки вверх, и в параллельном залу коридоре, в конце направо, за дверью, предвартельно запертой, он распахнул перед собой сверкающий унитаз.

С лицемерной улыбкой вернулся к столу, и Люсьен озабоченно смотрел, тогда как Аннабель восторженно ему улыбалась, и он понял, что она близорука, но не носит очки, что было на руку, потому что, несмотря на пощёчины, которые он себе надавал перед зеркалом, он был бледен так, что ощущал это физически - мёртвый отлив крови.

Он сел.

Они кончили вторую бутылку.

Поднявшись после третьей, он был, как боксёр, пропустивший под дых удар в полтонны. Напрягши брюшной пресс, он нёс его не расслабляя. При этом, неизвестно почему, в её "порше" он попытался сесть, как Бельмондо в комедии про автора триллеров, - прыжком в стиле "ножницами". При этом ебнулся коленом.

– Куда бы ты хотел сейчас?
– Смесь водки с белым вином не прошла и для неё бесследно, она была пьяна - сосредоточенным и мрачным огнём.
– Брюссель by night.* Закрыто всё, кроме блядей. Хочешь смотреть блядей?

По французски это voir les putes - показалось нестерпимо грубым, но Аннабель настаивала.

– Здесь они в окнах сидят. Les putes.*

– Не люблю этого слова.

– То есть?

– Проститутки, - предложил он, что по-французски звучало ещё более респектабельно: prostituee.

– Бляди и есть. Не хочешь? Тебе скучно со мной?

Ему просто вступило, он сказал, вступило в голову. И Аннабель рванула с места, обещая, что сейчас всё выветрит, и на лету сквозь старые кварталы кричала про Петра Великого, который по пути в Голландию своих идеалов побывал здесь ещё до Алексея, такого дав разгона, что память о русском императоре передаётся среди брюссельцев из поколения в другое. Был ли в том скрытый укор? Но максимум разгула, который он мог себе позволить, это держаться, как в трамвае, за непристёгнутый ремень безопасности, уводя глаза от расставленных ног адской водительницы, а закрывая их, он ощущал глазницы запавшими, будто их выклёвывали: нет. Богатыри не мы. Согласен - и закроем тему.

Его тошнило.

– Площадь Байрона!
– Аннабель с визгом осадила перед старинным домом.
– Здесь я живу.

Не вырвало.

Донёс.

– И у меня полно шампанского. Вперёд!

Запнувшись, она со звоном уронила связку ключей.

Невдалеке припарковался Люсьен, который в контексте квартала пошёл на цыпочках - едва палец к губам не поднося. На этот пиетет она расхохоталась, вызывая эхо, потом ударом сапога свалила бак - из тех, что выкатили на утро. Пластмассовый, он не дал эффекта, только с мягким звуком вывалил упакованный мусор, тогда она пнула крышку, которая загромыхала по плитам и врезалась в "роллс-ройс".

Дом вида не подал, что нечто происходит.

Дом-джентельмен...

Грохоча и хохоча по мрамору, Аннабель поднялась в бельетаж, вломилась в высокие двери, швырнула сумку, которая вывалила под зеркало месиво косметики и кредитных карточек, двумя руками выбила пламя из своего серебряного "данхилла" и, вздыбливая сапогами ковры, пошла кругами, повсюду зажигая ароматические палочки, свечи, масляные лампы...

– Она не русская, случайно?
– прошептал Люсьен.

Он поднял палец.

– Ориенталистка.

В салоне царил колониальный стиль. В золочёной раме каминного зеркала отражалась Юго-Восточная Азия. Алексей ввалился в мягкую чашу плетёного гнёздышка на двоих, ноги оказались на уровне стола, а в лицо смотрел высокий лепной потолок. Он поднялся и чуть не опрокинулся, а удержавшись замер. Оцепенел. Аннабель появилась со ртом, накрашенным так, будто напилась крови, с прищуренным глазом и прикушенной сигаретой. Под полупрозрачной тканью груди лишних движений не производили, проступая лишь точками темноты. Это была не женщина с материнским началом, это было воплощение его мечты, и она вынимала из своих пальцев хрустальные бокалы в то время как Люсьен уже развинчивал розовое Piper - Heidsieck. Было гулко и как-то напряжённо. Пробка выскочила. Он протянул руку и принял свою дозу. Со своим Аннабель села в плетёную бабочку кресла, крылья которой со временем выхода "Эммануэль" как нечто оригинальное не воспринимались, но давали дополнительный повод для раздумий о выборе стратегии, может быть, а труа??
– тем более что, осушив бокал, она откинулась на подоконник и разняла ноги, на ковбойский манер положив на колено левой свою привую щиколоткой подкованного сапога. Промежность светлых джинсов впилась так, что пусть и в первом приближении, но рельеф по обе стороны шва в тусклом ароматном свете читался со всей чёткостью, беспощадно предлагая к ответу вопрос: если за целый вечер её не натёрло до пароксизма, то какие же усилия любви потребуются?