Справа в подворотне был фастфуд.

В глубине под сводами они взяли по кофе и хот-догу.

В стойку, которая шла вдоль каменной стены, были вделаны мини-телевизоры - экранчиками вверх. Рядом с каждым пара наушников. Они влезли на табуреты.

По ТВ давали сюжет на тему библейской зоофилии - Змей с женщиной. Под развесистым деревом она ласкала толстые кольца, которыми Змей обвил её, как ствол, используя для познания добра и зла конец хвоста. Он заглянул к Люсьену - тот же Змей. Рядом с картонным стаканчиком кофе, закрытым пластиковой крышкой. Изображение оставляло желать, но Люсьена загипнотизировало. В руке он держал ненадкушенный хот-дог. Алексей надел наушники - женщина говорила по-голландски. Язык был полон страсти и согласных. Он надел наушники на мокрую после душа голову Люсьена, который стал смеяться так, что абориген за стойкой поднял голову. Вдруг Люсьен сорвал наушники и спрыгнул с табурета, роняя его с грохотом.

– Настоящий, думаешь?

– Похоже.

– Анаконда?

– Или какой-нибудь питон.

– Питон?

Хот-дог его ещё завёрнут был в салфетку. Он швырнул его в канал, разбив неоновое отражение. Из полуподвальных секс-шопов рвалась наружу музыка, мелькали лица очень чёрных амстердамцев, блестящих от пота, озабоченных, недобрых...

– Такое чувство, что нас сейчас зарежут. Нет, серьёзно?

– Комплекс вины.

– Ты думаешь? Но только не перед Бернадетт...

Они перешли мост и зашагали вдоль канала в обратную сторону.

– Нет, - сказал Люсьен.
– Наверное, мне хватит Амстердама.

– А женщины?

– Наверное, мне нужны другие.

– Как насчёт этой?

На железном крыльце, как на помосте, стояла пожилая дама в блестящей чёрной коже. Расставив ног в шнурованных сапогах. Хлыст - поперёк бёдер. С тыла её подсвечивало из приоткрытой двери заведения, где на кирпичной стене висели плети, цепи, кандалы.

– А что... Забыть про Триест?

Хлыст искусительно прищёлкнул по ладони полуперчатки.

Он сделал шаг назад.

– Maman мою напоминает. Нет, после этого мне останется только в канал. Вниз головой.

Ни перил, ни парапета - они шли по самому краю. Над маслянистой рябью сомнительных огней квартала, который если чем и жуток, так этой своей мёртвой водой.

На мосту среди толпы очаг возбуждения. Они огибали группу, когда Алексея вдруг схватили за руку:

– French??

Ирокез - брошенный ими в Бельгии. Безумные глаза и бритый череп. К ним повернулись лица из чугуна. Из нагрудного кармана ирокеза выпрыгнул обтянутый резинкой свёрток денег - так резко Алексей рванулся прочь. Туристы разбежались, а банда загрохотала за ними по мостовой, взывая:

– Kill the frogs! *

13.

Люсьен остановил машину.

– Фу-у...

Луна сверкала в канале, по прямой пересекавшем луга. Справа на поляне чернел уснувший фермерский дом, а прямо перед ними было нечто вроде леса. Переехав дощатый мост, они свернули в мокрые кусты.

– Роса, - сказал Алексей.
– В Париже нет.

– Разве?

– А ты не замечал?

Место казалось укромным, но не успели они решить насчёт ночёвки, как с двух сторон в машину ударил свет фонарей.

– Йопт...

– Не по-русски! И спокойно...

Алексей сидел и видел, как русского нелегала в этих вот блестящих наручниках транспортируют в участок, чтобы утром под конвоем выставить за пределы пермиссивного королевства. Но вооружённые до зубов полицейские ограничились взглядом на пресс-карту Люсьена, сами же при этом высказав предположение, которое Люсьен опровергать не стал, что они здесь освещают для своей французской прессы голландский этап велогонок Tour de France.

И взяли под козырёк.

– В этих глазах и мысли не возникло, что мы, к примеру, педаки. Утомлённо Люсьен завёл машину.
– Цивилизованные всё же люди. У нас бы во Франции и застрелить могли...

Асфальт в ночи слепил. Подавляя зевоту, они неслись вперёд, таращась на подсвеченные указатели, куда-то он сворачивал и, осознав ошибку, возвращался, из лабиринта этой цивилизации выхода не было...

"Спишь?"

С закрытыми глазами Алексей мотнул головой.

Снилось что-то на грани поллюции, но он успел проснуться раньше. Люсьен обнимал его во сне. Он снял руку друга, повернулся на другой бок, но заснуть не смог. Весь воздух в машине выдышан, и стёкла запотели так, что ничего не видно.

Кроме того, что утро.

Он открыл дверцу, из-под которой стала выскакивать полынь. Размялся, расстегнулся и поднял глаза. Люсьен вылез из машины и присоединился, оглядывая стройки вокруг пустыря.

– Что это?

– Утрехт как будто.

– Утрехт?

Чувство абсурда нашло такое, что лечь в сорняк и помереть. Алексей рванул по каменистой почве, задохнулся и, вернувшись, закурил натощак. Люсьен отбрасывал локти, разгоняя кровь на фоне машины, отчуждённо нахохленной под испариной росы.