Братский союз, тех, кто сам отмечен печатью страдания. Кто же эти братья?

Те, кто испытал на себе, что такое страх и физическое страдание, сплочены воедино во всем мире. Между ними существует некая незримая связь. Вместе ощущают они тот ужас, который несет им жизнь, вместе хотят избавиться от боли. Пусть тот, кто избавлен от мук, не думает, что теперь он снова свободен, что он может преспокойно вернуться в жизнь и занять в ней прежнее место. Однажды изведавши боль и страх, он должен теперь помогать другим противостоять боли и страху, насколько го и другое вообще в человеческих силах, и приносить избавление другим людям — так, как оно было принесено ему самому.

Тот, кого помощь врача спасла от тяжелого недуга, должен способствовать тому, чтобы помощь эту получили и те, кому ее вообще неоткуда ждать.

Тот, кого операция спасла от смерти или от мучительной боли, должен способствовать тому, чтобы там, где все еще неограниченно господствуют смерть и боль, милосердная анестезия и спасительный скальпель скорее могли начать свое дело.

Мать, которая обязана помощи врача тем, что ее ребенок остался с ней и не лежит в холодной земле, должна помочь, чтобы к несчастной матери, живущей там, где вообще нет никакой медицинской помощи, пришел врач и пощадил ее так, как некогда пощадили ее самое.

Там, где человека ждал весь ужас предсмертных мук и где искусство врача сумело смягчить его, стоявшие возле его одра должны сделать все от них зависящее, чтобы и другим людям, теряющим своих близких, было даровано такое же утешение.

Вот оно, братство тех, кто отмечен печатью муки; это на них лежит обязанность добиваться, чтобы колонии были обеспечены необходимою медицинской помощью. Она должна составиться из их подношений, принесенных в знак благодарности. Как их доверенные лица должны ехать туда врачи, чтобы для несчастных, страдающих в этой глуши, было сделано все, что должно быть сделано во имя человечности и культуры.

Мысль, которую я высказываю здесь, рано или поздно овладеет всем миром, ибо она неодолимо понуждает к действию и разум, и сердце.

Но настало ли время посылать ее сейчас в мир? Европа разорена и повержена в бедствия. Вокруг нас столько нужды и горя. Так можем ли мы еще думать о тех, кто так далеко?

У правды нет урочного часа. Ее время всякий раз наступает тогда и именно тогда, когда она кажется самой несвоевременной. Заботы о тех, кто в беде — у себя дома или на далекой чужбине, правомерны уже тем, что они пробуждают нас от бездумного равнодушия и вызывают к жизни дух человечности.

Пусть не говорят: «Если братство людей, испытавших боль, пошлет туда-то одного врача, туда-то другого, то что это значит в сравнении с бедствиями, которые терпит весь мир?». На основании моего собственного опыта и опыта всех колониальных врачей отвечаю, что и один-единственный врач с самыми скромными средствами может значить очень много и для многих. То добро, которое он может сделать, в сто раз ценнее и тех жизненных сил, которые он приносит в жертву, и тех денег, которые тратятся на его содержание. Уже с помощью одного только хинина и мышьяка в лечении малярии, новарсенбензола в лечении различных сопровождающихся язвами заболеваний, эметина в лечении дизентерии и надлежащих средств и познаний при неотложных операциях — за какой-нибудь год он может избавить от тяжких страданий и спасти от смерти сотни доведенных до отчаяния людей, которым иначе пришлось бы покориться своей жестокой участи. Ведь как раз успехи тропической медицины за последние пятнадцать лет дают нам в руки граничащую с чудом власть над множеством недугов, от которых изнемогают жители далеких стран. Не есть ли это некий обращенный к нам зов?

Что же касается меня самого, то после того, как мое пошатнувшееся с 1918 года — из-за двух перенесенных операций — здоровье теперь восстановлено, и после того, как благодаря органным концертам и прочитанным мною лекциям я получил необходимые средства, чтобы расплатиться с долгами, в которые мне пришлось войти, когда началось строительство больницы, я решил продолжать мою врачебную деятельность в глубинах Африки. И — невзирая на то, что война разрушила все, что я начал. Друзья мои, принадлежавшие к различным национальностям и объединившиеся для поддержки моего дела, были надолго разъединены разразившимися в мире событиями. Что же касается тех, кто мог бы помогать нам еще и теперь, то многих из них война разорила. Собрать необходимые средства будет нелегко. А ведь речь уже идет о гораздо большей сумме, ибо, как ни скромны мои планы, из-за возросших цен все обойдется мне теперь в три раза дороже.

И все-таки я не падаю духом. Чужое страдание, которое я видел придает мне силу, а вера в человека наполняет меня мужеством. Хочется верить, что найдется достаточно людей, которые, избавившись от физических страданий, из одного только чувства благодарности откликнутся на призыв помочь тем, кто страждет еще и теперь … Хочется надеяться, что скоро в мире будет больше нас, врачей, которые из братских чувств к несчастным страдальцам ринутся им на помощь во все концы света …

Страсбург, дом при церкви св. Николая.

Август 1920 г.

В четверг 21 февраля рано утром, в совершенной еще темноте, из гавани Бордо отправляется голландский пароход; он увозит меня снова в Африку, где начнется второй период моей работы. Всю ночь я был занят писанием неотложных деловых писем, чтобы успеть отправить их с уходившей почтой, и поэтому сразу же ложусь спать и встаю только около полудня, когда пароход наш выходит из залитого солнцем устья Жиронды в открытое море.