Он вышел.

Александр закрыл на два оборота и откинулся на бархат. Тут под голову была такая думочка специальная - для дневного забытья под стук колес.

Не доезжая Брянска, в стену постучали.

– Эй, старшой?

Он отозвался:

– Нет его!

Стена, которую он полагал сплошной, на глазах сложилась в гармошку и разъехалась с треском. Александр оказался в насильственной компании попутчиц.

– Извините за вторжение!

– Ничего...

Одна пребывала в горизонтали на верхней полке и с томиком русско-венгерского словаря, другая - инициативная - сидела анфас на нижней. Это была секретарша Союза писателей Рублева. Анатомически - все было при ней. Не груди - шары навыкате. Обтянутые телесного цвета тонким свитерком западный артикул этот поименован "водолазкой". Копна волос, выкрашенных "под сено", короткая замшевая юбка и круглые колени, облитые зеркальной кожей черных сапог типа "садо". В писательском клубе она работала на втором, административном этаже, и Александр с ней не пересекался, но однажды в кофейной очереди стоял за этим задом, обладательница которого хвасталась, что даже сам Андрюша из Америки всегда привозит ей чего ни скажешь: вероятно, за бюрократические услуги.

– Скучаем, молодой прозаик?
– развивала вторжение Рублева.
– Тогда как надо мной вот критик Рита О*** - исключительно даровита. При этом мама-одиночка. Меня зовут Аглая. Не знаете меня? А я вас знаю. И про вас...

– Что именно?

– А все!

Александр заставил себя усмехнуться.

– Неужто?

– А сказать, где ты загар свой приобрел?

– Под лампой кварцевой.

– А вот и нет! В Таджикистане.
– Веско и ласково Аглая похлопала его по вельветовому колену.
– Уж ты мне, Александр Александрович, поверь... И знаешь, к какому выводу пришла я о тебе? Твой принцип в жизни - дорого и штучно. А мой наоборот. Дешевка не смущает, лишь бы много.

– Это вы о чем?

– А обо всем. Не только в смысле шмоток. Хотя от дорогого тоже не отказываемся. Так что давай на "ты". Это, кстати, что там "на винте" торчит? уж не "Посольская" ли?
– Она нагнулась и вынула бутылку.
– Точно! Ты смотри!.. Заделаем междусобойчик?

– Комиссаров не велел.

– Комиссаров? Он в кармане у меня сидит... Давай стаканы!
– Щурясь от дыма своей сигареты, Аглая свернула головку экспортной водки и налила в тонкий стакан, вынутый Александром из бара.
– Прими наверх, Ритуля.

– Пойдет ли без закуски?
– усомнилась критик О***, но опустила руку и приняла. Ее ногти матери-одиночки были обкусаны.

– Эх, ребята!
– задушевно сказала Аглая.
– В Москве-то на балконе у меня такая капустка пригнетена - пальчики оближешь. Мой охламон из деревни кадку приворотил. Закусывали всю зиму, да еще и на Майские ему хватит. Вплоть до Девятого - до моего возвращения. Ну, ладно, ничего. Засигаретим! Бери. И говори скорей за что.

Александр взял.

– Не знаю...

– То есть?

– Ну, нет у меня слов.

– Ты же писатель?

О*** сверху заметила:

– Они, Аглая, не словами пишут. Цезурами они. Немая генерация.

– Тогда вам слово, - ответил Александр.

– Давайте выпьем за Мадьяросаг.

– Это еще что?

– Не знаешь разве? Самоназвание Венгрии.

– Интеллектуалка, говорю ж тебе, - подмигнула ему Аглая.
– Только за Венгрию, Ритуля, с какой нам стати? Русским-то? Курица не птица, Венгрия не заграница. За нас - в Венгрии. Поехали, мальчики-девочки!

Они ехали.

Брянск, Киев, Винница...

Жмеринка, Тернополь, Львов...

* * *

Банкноты предстоящей маленькой страны были большими. Утонченно декадентских оттенков, неведомых Госзнаку и его рублям, эти ассигнации потрясли его барочной сложностью орнаментов, этими вензелями и овалами, откуда спесиво взирали пораженцы прошлого века - мятежные усачи в бакенбардах, аксельбантах и шнурованных своих "венгерках" Пачка за пачкой на стойке пограничного отделения Госбанка вырос целый блок венгерских форинтов, который еле влез в старый пластиковый мешок с потертой надписью "Beriozka" - одолженный Аглаей.

Комиссаров взял мешок, доверив Александру папку с паспортами.

На первом этаже проходила таможенный контроль молодая еврейская семья. Она и дети уже отрешились от этой реальности, а он, суетливый и запаренный, еще донашивал маску благонамеренности, услужливо открывая чемоданы. Мордатые таможенники рылись в них с небрежной снисходительностью. Чемоданов было много, приобретенных с прицелом на новую жизнь: ярко-оранжевые все.

Перрон был пуст. Они спрыгнули и пошли через пути. Комиссаров сказал:

– Отъезжанты...

Александр молчал.

– Ты вообще к ним как относишься?

– К кому?

– Ну, к этим. Кочевникам.

Александр подумал и произнес:

– ...Да будет благословен еврей. Да будет благословенен и русский.

– Кто это сказал?

– Человек один.

– Наш бы человек так не сказал.

– А он и не был ваш.

– Да-а, - сказал Комиссаров.
– Запустил предшественник работу со сменой соцреализма...

Шутка вышла тяжеловатой.

Солнце зашло, но было светло, и рельсы вдали еще удерживали оттенок розовости. Воздух по эту сторону Карпат был хрустально чист. Голова Александра кружилась от кислородного отравления на станции Чоп - ворот отечества.