Спецпоезд Дружбы - не обычный экспресс в Будапешт, не "Тиса" и не "Пушкин". Литерный! Цельнометаллический. Сияющий и в сводчатой сумрачности. Вводящий в робость людское суетливое подножие. Составленный из вагонов международного класса - с рельефными, свежеотмытыми и непривычно нарядными гербами СССР, с французскими надписями на боках: "Wagon-lit", "Wagon-lit"...

Заграница сбывалась на глазах, и это было не вполне реально. Это было - кружится голова, и спазмы в горле, и все плывет. Что вот сейчас он Андерс - поднимется в одну из этих капсул и...

Ковровая дорожка коридора. Зеркальность лакированных панелей отражает вдаль уходящий блеск латуни. Откатываем дверь и входим в двухместный номер с умывальником и баром.

Александр поставил сумку на бордовый бархат, снял и повесил на лакированные плечики свой плащ.

Он опустил окно.

Под бортом шевелилась масса, с той стороны перрона ограниченная дощатым забором. Обычным таким - некрашеным и светло-серым на солнце. К вокзальной железной стене забор, по замыслу, примыкал вплотную, но доски в том месте были выбиты. Озираясь, в лаз ныряли парни - для закулисного распития "на посошок". В виду заграницы отъезжающие были одеты празднично и налегке. Провожающие в силу шестимесячной инерции и недоверия к весне еще донашивали зимние пальто; впрочем, уже в расстегнутом виде. Припекало так, что кое-кто мастерил из газет солнцезащитные пилотки. Среди взрослых трезвых не было. Какие-то девчонки в этой сутолоке упрямо пытались раскрутить хоровод.

– И все они в Венгрию?

Комиссаров закурил и выдул дым за окно.

– А что?

– Речь в свое время шла про творческую молодежь...

– Чем она не творческая? Те трое лбов, вон видишь, из дырки вылезают?
– он показал, - "Веселые ребята". Музыкальный ансамбль. Представляют художественную самодеятельность тяжелой индустрии столицы. А легкую ее промышленность - наш танцевальный коллектив. "Звездочки"...

Внизу их было немало, "звездочек" - от пионерок до бывалых девиц, оформившихся за границу, как на танцы в окраинном парке культуры и отдыха. У забора одна особняком - слегка расставленные ноги в алых сапожках на высоких каблуках, светлый длиннополый плащ, перехваченный в талии, рука на бедре. Особа затягивалась прощальной сигаретой - длинной, тонкой и с белым фильтром. Белая крашеная прядь скрывала выражение лица, но красный ее рот имел отчетливый рисунок - презрения.

– А это кто, звезда их?

– Которая?

– Вот там - со ртом.

– Мамаева?
– Комиссаров потемнел лицом.
– У "Метрополя" с "Националем" звезд таких навалом - на панели. По двадцать долларов за раз.

Даже при соотношении один к трем - шестьдесят рублей. Два раза, и почти месячная зарплата Александра. Он уважительно взглянул на девушку с фамилией Мамаева.

– Неужели профессионалка?

– Не знаю. Танцует вроде где-то. В Доме культуры на окраине. Мне ее сверху навязали. Сам никогда б не взял. И этого бы тоже - Играй-Мой-Баян. Ты посмотри на крокодила. В поезд не сел, а уже на ногах не стоит...

Музыкальным сопровождением "звездочек" за границу ехал баянист крепкий мужичок лет сорока пяти. Темно-коричневый пиджак, вольготно расстегнутая белая рубашка из нейлона и шляпа - темно-зеленого фетра. Сдвинута на затылок. Еще кудрявый, уже лысеющий артист. Он, видимо, явился на вокзал задолго до отхода поезда - к открытию ресторана - и набрался так, что лыка не вязал. За то ему выговаривала его начальница, одновременно художественный руководитель коллектива "Звездочки" - полная, потная, напудренная и тоже трезвая не вполне. Он же только жмурился на солнце, обнимая футляр с инструментом. Какой-то азиатский мальчик впрыгнул через дырку на перрон - подняв над головой барабанные палочки. "Веселые ребята" с радостными воплями бросились к нему, но он вдруг зарыдал, размазывая сопли со слезами по лицу. По монголоидному. Это был не мальчик. Жертва зачатия по пьянке? Хромосомный казус?..

Подтверждая, Комиссаров кивнул не без скорби:

– Даун...

– Тоже с нами?

– А без него ребята ни в какую. Ударник! Царь и бог. Видишь, расплакался пацан. От счастья, не иначе. Сам-то, наверно, и на Красной площади ни разу не бывал, а тут вдруг зарубежные гастроли...

Сквозь толпу к вагону привели самую маленькую из "звездочек" - девочку с косичками. Папа нес ее чемодан, а мама школьный портфель, из которого торчало горло литровой "Посольской" водки.

Посадка началась.

Утирая слезы, провожающие кое-где украдкой крестили состав творческой группы, по поводу которого Александр не скрыл свое частное мнение:

– Все же маловато интеллигенции.

– Искусство, Андерс, принадлежит народу! Знаешь, кто сказал? Уходит в толщу масс и появляется оттуда же. Ладно!
– Комиссаров хлопнул по хлорвиниловой папке.
– Присмотри, будь друг, за паспортами. Мне по начальству. Инструктаж!

Он вышел.

Заполнившись, вагон притих. Из дальнего купе донесся перебор баяна и бывалый русский голос, пьяно-задушевный:

Я уходил тогда в поход

В далекие края.

Рукой махнула у ворот

Моя люби-мая...

Ящичек пепельницы висел вверх дном. Александр насадил его на крючки, откинул крышечку и снял об алюминий сигаретный пепел. Потом расставил пальцы - они слегка подрагивали.

– Здоров!
– вошел в купе ударник-даун. Он весь сиял и был в подтеках слез.
– В твое окошко можно посмотреть? Волик меня зовут. Тебя?..

– Александр.

– Дай пять!

Александр протянул руку, которую, пожав, ударник развернул ладонью кверху - как хиромант.