– Три линии...

– А разве не у всех?

– У всех. А у меня одна! Смотри... Линия жизни!

Другие у него, действительно, отсутствовали - ни сердца, ни судьбы. Жизнь в чистом виде. И трудовые ногти с каймой. Спрятав свою однозначную руку в карман штанов, даун подошел к окну.

– Тебя не провожают?

– Нет.

– А ко мне мама должна прийти... Не видел? Фикса у нее? Красивая такая? Ой, мамочка!
– с отчаянием вскричал он.
– Вокзал поехал!..

Всхлипнул и прильнул к стеклу.

Провожающие шли за ними, глядя в окна и махая. Некоторые побежали, отставая по одному и продолжая махать вслед.

Александр выложил локоть и высунулся.

Волосы снесло, он поправил, их снесло снова. Щурясь, он подставил лицо этому ветру конца апреля - надежно, плотно, необратимо теплому. С щемящим привкусом гари. Весна! И дальняя дорога. Открылся вид на юго-западную окраину, и на дымно-осиянном горизонте сверкнула искра высотки МГУ на Ленинских горах - могила оставленной там юности. На первом курсе он однажды пришел оттуда - через все это пространство, через пустырь с погибшей речкой Сетунь - к этой вот насыпи, летящей под окном. Вцепился в мимоезжий поезд и соскочил лишь в Переделкино - пока держали руки. Спонтанно - как в то время говорили. Немотивированно - говорят теперь...

Даун ударил лбом в стекло и заревел с таким отчаянием, как будто с корнем выдрали его:

– Домой хочу! Кондуктор! Нажми на тормоза!..

Рыдал и упоенно бился о крышку умывальника, отпихивая руку Александра.

Из коридора заглянула девушка. Та самая - со ртом. Мамаева. Вся в черном - чулки, и мини-юбка, и блестящая рубашка с поднятым воротником. Отдула обесцвеченную челку. Блондинкой она была не настоящей - со смугловатой гладкой кожей. Карие, горячие глаза. И с неожиданным разрезом.

Миндалевидным.

– Чего он разрывается?
– Алые сапоги переступили исцарапанный металл порога. Она наклонилась к дауну, юбка была в обтяжку...

– Ну что ты, родненький? Бо-бо кто сделал?

– Никто не сделал, - смутился Александр.
– Просто не понимает он...

– Чего, мой маленький, не понимаешь? Сейчас тебя тетя объяснит...

Александр сказал:

– Того не понимает, что домой возврата нет.

Этот пафос а ля Томас Вульф вышел у Александра непроизвольно и заставил внутренне скривиться, но девушка внезапно оценила: исподлобья такой был брошен ему взгляд.

– Иди взгляни, - сказала она, - на голубое и зеленое. Я его в чувство приведу.

Он вышел в коридор.

Прислушиваясь к материнскому гульканью Мамаевой, он смотрел в окно на серое, на подсыхающее, на улетающее Подмосковье. Налетела с воем платформа Переделкино. За шлагбаумом остался лобасто-облысевший человек пятидесяти лет в очках и с сеткой, полной в одиночку выпитых бутылок. Из отдаленного поселка писателей нес их на сдачу в пристанционный магазин, и был у самой цели приостановлен поездом, пронесшим мимо Александра - когда-то его ученика.

За спиной раздался гневный возглас. Обернувшись, он столкнулся с Мамаевой:

– Тоже мне малыш! Он что, с приветом? К нему по-человечески, а он вдруг вынимает!..

Фыркнула и удалилась - упругая.

Ударник вправлял обратно диспропорцию.

– Бить будешь?

– Нет.

– Не бей. Я ж только пожалеть просил. Как мама, так она всегда меня жалеет. Чего ты?

– Ничего.

Даун буркнул:

– В уборную хочу.

Александр отвел. Перед тем, как скрыться за дверью туалета, ударник обратил внимание на рукоять стоп-крана. Красную.

– А это что такое?

– Забудь!
– ответил Александр.

* * *

Каждому члену творческой группы не только разрешили, но и в обязанность вменили взять с собой за границу литр водки. На всякий случай для укрепления дружбы с венгерским народом. По указанию головного вагона, Комиссаров водку реквизировал: "Во избежание дорожных инцидентов". Картонный ящик с разнокалиберными бутылками он втащил в купе и разогнулся:

– Представляешь? Не хотели отдавать. Насобирал же я народ! Отныне все! Не доверяю никому. Только тебе...

– Обижаешь, - ответил Александр.

– Почему?

– А отлучаешь.

– Разве ты пьешь?

– Естественно. Такой же сын страны.

– Да, но ты знаешь меру. В отличие от них...

Комиссаров снял очки и проверил в зеркале состояние своего фонаря. Надел очки обратно и вынул из кармана две сигареты:

– На, закури моих. Мне, понимаешь, по начальству надо - на большой хурал. Придется тебе побыть при водке. Здесь у нас, значит, литров с полста. А диспозиция такая. Враг номер Один - ты его слышишь. Баянист. Затем - "Веселые ребята". Пока что все они под кайфом, но уже не доезжая Брянска возможны осложнения. Дверь при этом ты, конечно, на запоре держишь. Но если меня еще не будет, а они станут напирать, уступи им - ну, чекушку-две. Не больше. И не сразу, а как почувствуешь готовность атаковать буфеты на стоянках. До этого их доводить не надо. Еще чего, отстанет кто-нибудь в России. Главная задача на время пути - обеспечить стопроцентный выезд за границу. Почему и сложность: давать нельзя, но и не давать - тоже. Диалектика души! Надеюсь, как на специалиста. А дверь блокируй.