Кроме того, скорому возвращению на зелёный газон мешали и объективные причины. Действительно, представить себе, что отсидевший пять лет строгого режима игрок бодро сбросил чёрную робу с номером 1311 и, надев белую майку, побежал забивать командам высшей лиги, — практически невозможно.

Нет, период притирки и адаптации был жизненно необходим. А. В. Сухомлинов так описывает возвращение Эдуарда на родное предприятие:

«От дома до заводоуправления идти пятнадцать минут по Автозаводской улице. Поднялся на этаж. Зашёл в приёмную секретаря парткома. Раньше, до минувших пяти лет, он бывал здесь часто. Тогда у секретаря парткома Александра Ивановича Фатеева даже выпивали в кабинете».

Поскольку к фигуре бывшего парторга ЗИЛа возвращаться уже не будем, хотел бы вклиниться в счастливое, как увидим, повествование. А именно: по моему мнению, хвалить Александра Ивановича особенно не за что, однако и делать из него мелкого отступника и труса я бы не стал. Да, он дал показания на следствии, в которых мы ничего хорошего о Стрельцове не найдём. Так ведь и оказаться на месте Фатеева вряд ли найдётся масса желающих. Тем более тогда, в 58-м, он ничего не выдумывал. Бесспорно, хотелось бы, чтобы функционеры не только и не столько выпивали в личном кабинете с народными любимцами, но и не забывали о них при перемене декораций. Что ж, будем надеяться: следующие поколения партийных руководителей будут свято следовать нехитрому пожеланию.

По крайней мере, А. И. Вольский подал отличный пример. Время продолжить про возвращение Эдуарда:

«Молодая незнакомая секретарша, делая строгий вид и глядя поверх очков, спросила у Эдика:

— Вы к кому?

— Меня пригласил Аркадий Иванович.

Секретарша нажала кнопку селектора:

— Аркадий Иванович, к вам посетитель.

По обратной связи Эдик услышал отдалённо-знакомый голос:

— Из какого цеха? Кто?

Секретарша вопросительно посмотрела на Эдуарда.

— Из “Торпедо”, Стрельцов.

Секретарша повторила. Через несколько секунд из кабинета в приёмную буквально ворвался Аркадий Иванович Вольский и на виду у поражённой секретарши, ничего не знавшей ни о Стрельцове, ни о его нашумевшей истории, ни о том, откуда он накануне вернулся, “сгрёб в охапку” Эдика и утащил его в кабинет.

Из этой встречи, состоявшегося разговора понял Эдуард, что хозяин кабинета ему рад и по-прежнему принимает самое горячее участие в его судьбе. В заключение Аркадий Иванович сказал:

— Сейчас иди в отдел кадров. Тебя определят на работу в инструментальный цех. Потом иди в “Торпедо”. Там всё знаешь, учить не надо. Ждёт тебя руководство команды — Шебилов, Золотов, Хренов, ну и, конечно, ребята. Играть будешь пока за клуб, потом разберёмся.

Видимо, и сам Вольский не допускал мысли о том, как трудно и долго будет тянуться это — “разберёмся”».

Справедливости ради в том упомянутом предисловии Аркадий Иванович заметил, что «оформили Стрельцова в отдел технического контроля». Однако никакого разночтения нет: Эдуард потрудился и в инструменталке, и в ОТК. Важнее обратить внимание на краткую фразу Вольского: «Он вкалывал».

Чему, кажется, удивляться: Стрельцов на стройках коммунизма, спасибо советскому суду, уже целую пятилетку отмахал. А всё-таки на ЗИЛе для него — иной расклад.

Что скрывать, все большие советские спортсмены где-то числились. Рабочими — в том числе. При этом, понятно, Иванов со Стрельцовым значительно компетентнее смотрелись бы как слесари, нежели, например, майор Григорий Федотов в качестве командира подразделения. Но сейчас дело даже и не в квалификации.

В лихие 50-е Стрельцов хоть и не прятался никуда от поклонников с улицы Автозаводской, однако существовали неизбежные сборы, календарные игры чемпионата, выступления за сборную, которые были сопряжены с обязательными разъездами. Безусловно, в моменты его праздничного появления народ даром времени не терял. Соседа и земляка тащили на свадьбы и дни рождения, где он вроде как должен был «просто посидеть» как натуральный свадебный генерал — нового, социалистического общества. А одна девушка чуть не сутки провела у стрельцовских окон, чтобы заполучить кумира на проводы брата в армию — и добилась своего.

Однако то происходило в счастливые времена, когда он мог оказаться за одним столом даже с Е. А. Фурцевой. И каждый обрадованный им автозаводский житель понимал: это сегодня Эдик за «нашим столом». Завтра нужно опять приникать к репродукторам, чтобы услышать о настоящих подвигах добродушного увальня на футбольных полях планеты. Проще говоря, вся-то суть Стрельцова в том, что он всегда оставался тем, кем был, — и в малогабаритной кухне, и во время кремлёвского банкета. В этом, кстати, ещё одна причина недопонимания с Е. А. Фурцевой, действительно начинавшей ткачихой.

После отбытия срока и банкеты, и министры с фуршетами закономерно ушли в прошлое. Конечно, за малыми исключениями (вроде секретарши Вольского), никто из тружеников ЗИЛа не забыл: Эдуард — олимпийский чемпион, гордость страны и т. д. Но теперь у него иной статус. Настал момент, когда пришла пора доказывать, что ты вновь чего-то стоишь. Ныне «звезда» должна была спуститься вниз, умудриться не погаснуть и трудиться вместе со всеми так, чтобы вновь подняться и засиять уж навеки.

Наверное, ничего судьбоносного не произошло бы, если бы Стрельцов ошибся или недоработал. Но схалтурь он перед сослуживцами — и потерял бы их уважение. А главное — собственное уважение к себе. Ведь не так давно, по историческим меркам, они восхищались его искусством, и он, несмотря на глубинный демократизм, оставался избранным. Теперь надо было доказывать, что не зря. В сущности, тот же инструментальный цех и ОТК лишь могли подтвердить (и подтвердили): Эдуард Анатольевич был способен работать на крупном предприятии не хуже рядового сотрудника. Однако дар его распространялся выше и шире разных крыш и заборов.