В феврале 1911-го Клима арестовали и отправили в Архангельскую губернскую тюрьму. В тюрьме он сильно заболел, около полугода провалялся в зэковской больничке [54] .

Основанием для обвинения Ворошилова и привлечённых к суду вместе с ним социал-демократов Литаева и Избицкого послужила посылка ими в легальную прессу протеста от имени ссыльных против нечеловеческого обращения с политическими заключёнными в тюрьме Нерчинской каторги Забайкалья.

Дело в том, что в конце 1910 — начале 1911 года по стране прокатились волнения, особенно в студенческой среде и в кругах профессиональных революционеров в связи со ставшими известными широкой общественности вопиющими беззакониями, творившимися в тюрьмах Забайкалья. Конкретно речь шла о центральной каторжной тюрьме в Горном Зерентуе. Она была рассчитана на 300 человек, но после подавления революции 1905— 1907 годов в неё поместили свыше восьмисот заключённых. Содержание в камерах стало невыносимым, ужесточились строгости, был создан садистский режим. Зверские избиения политических узников происходили ежедневно. В декабре 1910 года шестеро политзаключённых в знак протеста против издевательств тюремщиков совершили попытку самоубийства. Один из них, эсер-террорист Егор Сазонов, умер. Социал-демократы от трудовой фракции 3-й Государственной думы предложили расследовать сложившееся положение в Зерентуйской тюрьме, но черносотенное большинство Думы отклонило это предложение.

Ворошилова освободили из Архангельской тюрьмы в августе 1911 года. Постановлением Особого совещания при министре внутренних дел он получил дополнительно ещё один год ссылки.

Из Холмогор его снова отправили в Мезенский уезд и водворили в глухой беломорский посёлок Долгощелье, в народе Долгая Щель, расположенный у полярного круга.

Везли Ворошилова в Долгую Щель на телеге, в которую были впряжены удивительные лошади, которых тут зовут мезенками, — маленькие, мохнатые. Название «мезенки» они получили по имени реки Мезень.

Про мезенков Клим позже узнает от старожилов Долгощелья много хорошего. Эти лошадки очень добронравные, поддаются управлению даже детям. К хозяину шибко привязаны. Из чужих рук куска хлеба не возьмут. Хорошо запоминают дорогу, по которой однажды прошли. Второй раз по ней поедешь — вожжи не нужно держать: путь домой они сами найдут, главное, не мешай им. Несмотря на низкорослость, мезенки зимой идут по снегу, даже если высота сугробов полметра. Пока снег до брюха, идут по нему легко. Гребут, как по воде плывут...

Долгощелье раскинулось в устье реки Кулой. Село большое, храм с колокольней. Оно чем-то напоминало Климу Пинегу.

Август в здешних краях умеренно тёплый, но зимние месяцы люты — дышат злой северной стужей. Об этой особенности климата долины Кулоя Ворошилову поведают местные жители.

Клим понимал, что после тяжёлой болезни в тюрьме его здоровье в условиях суровых холодов может быть сильно подорвано, поэтому написал прошение губернатору. Он написал ходатайство о замене Долгой Щели на южные районы губернии. Сначала ему разрешили переехать в Юрому, Усть-Вашку и Дорогорское. В зиму основным и последним местом его пристанища до освобождения из ссылки стал город Мезень.

Клим встретил её в Холмогорах в конце 1909 года. До этого никогда не видел. Удивительная с экзотической внешностью девушка: острые чёрные глаза, густые волосы с аккуратным пробором. Она разительно отличалась от луганчанок, которых он знал прежде.

Черноглазую красавицу звали Голда Горбман. Она, как и Ворошилов, была политической ссыльной.

Встреча Клима и Голды — дело случая. Как окажется позже — счастливого. Заговорили, разглядывая товары в торговой лавке. Голда в Холмогорах недавно, её перевели сюда из Онеги.

Клим спросил:

— Где находится это поселение?

— Это не село, а уездный город, — ответила девушка и рассказала, что он расположен на юго-восточной оконечности Онежского залива, так называемой Онежской губы, у реки Онега, впадающей в залив.

Кто такая Голда Горбман? Родилась она в Мардаровке на реке Кучурган, под Одессой. По национальности еврейка. Её отец был ростовщиком. Горбманы держали квартирантов. Основные хлопоты по их обслуживанию лежали на матери. Голда мечтала вырваться из сельской глуши. Повзрослев, отправилась в Одессу, где поступила в Профессиональное училище им. А. Сегал. Выучилась на белошвейку, стала работать портнихой в мастерской дамских платьев.

Как-то случай свёл её с известной в Одессе на тот период Серафимой Гопнер, которая была страстным пропагандистом социал-демократических идей. Гопнер вовлекла Голду в нелегальный кружок.

В 1904 году, в возрасте семнадцати лет, Горбман вступила в партию эсеров [55] и самоотверженно занялась активной революционной деятельностью. За эту деятельность подвергалась арестам, но от своего не отступала. И тогда её отправили из Одессы в северную ссылку.

Спустя годы в архивах Высшей партийной школы будет найдена биография, собственноручно написанная Голдой. В ней говорилось, что она, Голда Давидовна Гробман [56] , родилась в 1887 году в еврейской семье. Отец — Давид Лейбович Гробман был комиссионером, вернее, не имел определённых занятий. Семья извечно жила в нужде...

Сразу замечу, Голда о бедности семьи пишет неправду. Видимо, эта ложь обусловлена тогдашним революционным временем.

В действительности Голда Горбман происходила из рода состоятельных торговцев. Её предки в ряде поколений занимались скупкой и перепродажей хлеба в больших масштабах и ещё много чем, в зависимости от обстоятельств. Деревня Мардаровка — в переводе с иврита «Солнце Солнц», в которой проживала семья, являлась далеко не рядовым поселением. Во-первых, она находилась за чертой еврейской оседлости. Во-вторых, имела громадные зарубежные связи, особенно с Турцией, откуда прибыли её богатые основатели.