Павел опустил руку и извлек из крепления бутылку водки — полюбовался медальным профилем царя Петра на этикетке. Каждое такое плавание на охоту, диких уток осенью можно было по лицензии пострелять, приносило ему неслыханное для души удовольствие. Хотя ему хватало за глаза добыть всего парочку пернатых — в углях запечь ощипанные тушки и три-четыре дня пожить на природе, когда уже холодновато и комаров нет. А водочка в эти дни для пользы дела и тела шла — любил он в одиночестве пожить в здешних местах, подумать хорошо, расслабится.

— Вот только сейчас март, эскадра в заливе, а на берегу, что характерно, Таганрога нет — а ведь царь Петр его к моменту Керченского похода построил, крепость там была с бастионами и береговыми батареями, порт с готовыми пристанями, склады и дома. А я, когда удирал, ничего из этого не видел, берег пустынный был совсем, заросший…

Павел задумался, снова отхлебнул водки из горлышка — если пьешь в охотку и в одиночестве, незачем в стаканчики наливать. Закурил сигарету — дым потянуло за отдернутый брезентовый полог.

— Так, что мы имеем? Этот проклятый «туман» уволок меня с лодкой в прошлое — и на дворе было лето, десять против одного, потому что вода была теплая, когда лодка в нее ухнула. Полтора десятка больших кораблей, многопушечных, что интересно, несколько галер, и еще суденышек всяких много, несколько десятков. Так-так, а ведь на берегу город был — мельком его заметил, но внимания не придал, испугался, полное охренение.

Постанывая, культя разболелась, Минаев еще раз отхлебнул из бутылки, алкоголь давал ощущение теплоты, да и культя уже меньше ныла. И продолжил размышлять вслух, продолжая дымить сигаретой.

— Для лодки хватило немного «тумана», а вот для целой эскадры целая пелена разлилась, как дымовая завеса. И снова лодка упала, и корабли с ней — в новое прошлое, непонятно какое, к тому же в раннюю весну из лета. Такое даже в пьяном бреду не придумаешь…

Павел прикрыл глаза, стараясь припомнить все до мелочей. Действительно, два «провала» вышло, один за другим. Вначале для его одного, потом, когда «вынырнул», целую эскадру «туман» обволок и прихватил за собой. И снова падение — на этот раз его обдало холодной водой, отчего и матерился. Но вот только города не заметил на берегу, когда полный ход на лодке набрал, а «Воронеж», модификация советской «казанки» километров сорок набрал, от галер, как от стоявших на месте, разом оторвался.

— Уволок я за собой всю эскадру царя Петра в одночасье — думаю, герр Питер сейчас шибко недоволен. И меня уже ищут, причем сил не жалеют. Недаром два десятка гребных судов в Дон пошли, наверное, решили к Азову вернуться. Вот смеху то будет, когда города не обнаружат!

Павел хохотнул, но как-то невесело, а представив реакцию молодого царя, который добротой нрава не отличался, вздрогнул. О том и думать было страшно — пытать до смерти «колдуна» будут, и это еще милосердием покажется. Действительно, любой бы на месте царя ожесточился — была держава, и нет ее, со всеми городами и населением. И осталось только несколько десятков кораблей, пусть даже сотня, если всю «мелочь» пересчитать и приплюсовать до круглой цифры.

— А людишек у него немного — на «Крепости» полторы сотни экипажа было с капитаном Памбургом. Пусть даже на десяток кораблей — полторы тысячи всего. На галерах гребцов много больше, но так и их мало видел. Хорошо — удвою цифру, тогда три тысячи выйдет. Пусть четыре — но этого ничтожно мало, чтобы противостоять туркам или татарам. Хотя… Интересно, а в какое время нас тут всех занесло?!

Заданный самому себе вопрос остался без ответа — историю Павел со школы знал не очень хорошо, а правильнее — совсем плохо. Вернее, от царя Ивана Грозного еще ориентировался, петровскую эпоху вообще знал хорошо — книги читал и фильмы смотрел, а вот что было на Руси во времена татаро-монгольского ига, мог только догадываться. И то смутно — как-то не привлекал его этот период отечественной истории. А в легендарных и загадочных «укров», что насыпали Карпатские горы и выкопали Черное море, бились вместе с троянцами против Ахиллеса и Одиссея, и основали Рим, он вообще не верил — киевские историки видимо на «траву» крепко подсели, раз им такие миражи в голову пришли.

— Ничего, утро вечера мудренее, завтра решу, что делать буду.

Павел зевнул, ночь давно наступила, а он почти сутки не спал, да еще с такой нервотрепкой. Положил рядом с собою ружье, надежную двустволку ИЖ с набитым патронташем, отхлебнул еще водки из бутылки, накрыл себя толстым пледом, смежил веки. И сам не заметил, как через несколько минут уснул, будто в пропасть рухнул…

Чего только люди не берут на охоту.

— И что делать будем, бояре?! Кто совет царю подаст важный?!

В открытом зеве большого камина полыхали дрова, освещая сполохами пламени собравшихся в комнате самых ближайших сподвижников. Генерал-майор Автоном Михайлович сидел рядом со своим дядей, боярином Федором Алексеевичем Головиным, сразу за ними «дядька» царя, боярин Тихон Никитич Стрешнев, возглавлявший Разрядный Приказ. А четвертым на лавке восседал царский постельничий Гаврила Иванович Головкин, ведавший также Царской мастерской палатой. Он состоял при Петре с малолетства, со дня кончины его отца, царя Алексея Михайловича, и «шкипер» всецело полагался на его верность, с которой тот служил ему. И пусть он редко проявлял инициативу, но все указания молодого царя выполнял всегда в точности, в срок и крайне скрупулезно, не забывая ничего.