— Понятно, — пробормотал Павел — ситуация ему откровенно не нравилась. Горстка русских людей затерялась в донских плавнях, пока есть порох к ружьям и пушкам, можно отбиваться, но дальше наступит конец — всех вырежут без всякой жалости, но могут в полон взять и в рабство продать. Перспектив практически нет, смерть со всех сторон.

— Что со старшинами ты решил, атаман?

От вопроса старик только закряхтел, отвел глаза в сторону и Павел моментально ощутил, что тот пребывает в растерянности. А потому разлил водку по кружкам, и они дружно выпили. И тут же закурили — Павел сигарету, а Фрол Минаевич принялся набивать люльку табаком из кисета. На несколько минут наступило молчание, пока старый атаман его не нарушил, и тихо заговорил, стараясь, чтобы их не услышали.

— Нам бы на Дону остаться, хотя бы здесь как-то зацепится за свою землицу. Выше по реке селения бродников есть, издавна здесь живут под татарской властью, перевозом и разбоем потихоньку промышляют — торговлишка ведь худо-бедно но идет. Они ведь казаками станут, но позже, а мы их сейчас поторопим нашу сторону принять…

— Ничего не выйдет, Фрол, присоединятся всегда к победителям, а не к тем, кто в глубокой заднице находится. Тут размышлять надо, крепко думать, ибо любое неверное решение однозначная смерть, а не досконально продуманная мысль только отсрочит неизбежную погибель. Будь десяток ПКМ со сменными стволами и пара сотен ящиков с патронами, можно было бы побарахтаться, а так, — Павел взмахнул рукою, — извините, но пулемета я вам не дам, нет его у меня, как и автоматов.

— У тебя голова есть, и опыт имеется, и впустую растрату ты казаков не дашь. Что нам руки царской держаться нужно, мы все понимаем, в одиночку нас тут живо передушат. Сейчас меня другое беспокоит — как бы тебя раньше срока не убили, братка! Зарежут или отравят, тут даже гадать не нужно!

— За что такая немилость — я никому зла не желал!

— Это ты так думаешь, Павло. Представь, скольких ты людей семей лишил, жен с детками, а бояр и дворян их вотчин и поместий?! И в прошлые времена по твоей милости их забросило, где смерть скорая всех поджидает. Про набеги татарские ведь всем хорошо известно, даже за крепостными стенами отсидеться трудно, а тут чистое поле на сотни верст, и помощи не получишь ни от кого из доброхотов, ибо нет таких соседей. Тебе очень много служивых смерти уже сейчас желают, и как в лицо запомнят — так кончина твоя и наступит несомненная. И царского гнева опасаться уже не будут, ибо ненависть станет намного сильнее страха!

Слова старого казака пробрали Павла, как говорится, до «печенок», и стало тоскливо на душе, хоть волком на луну вой. Действительно — прав атаман, целиком и полностью прав — убьют и не поморщатся, слишком многим он всю «малину обгадил».

— Я вот что придумал, Павло — мы скажем, что колдуна уже убили, али он сам помер, труп подобрали, чтобы в твою одежду обрядить. Слишком она у тебя заметна — лягушачья шкурка, право слово. И полосатую рубашку твою тоже сжечь придется — видели ее многие.

Жалко было камуфляжа и тельняшки до слез, но Фрол Минаевич прав — они его с потрохами выдают.

— Лодку твою приведем в Азов на бечеве — царь обрадован будет сильно. Меншиков тело смотреть станет, тот еще пройдоха хитрый. Ну так мы фрязина одного на тебя схожего дорезали, и морду ему разбили до неузнаваемости. Обрядим как нужно, с твоим гайтаном на шее, и кольцом на пальце — если самого Данилыча проведем, тебя из кацапов никто не схватится. Колдун ведь о двух ногах был, а ты на одной едва шкандыбаешь, чуть не падаешь, а «ступня» твоя вон снятая лежит. Так и не надевай ее далее, пусть все видят, что брат мой младший, из полона отбитый, одноногий. Вот что мы удумали, чтобы от тебя беду отвести.

Павел только вздохнул — лодку жалко, обручальное кольцо с крестиком тоже, но потеря невелика по счету, потерять можно гораздо больше, включая саму жизнь. Проживет дальше и без них, если, конечно, татары его самого со всеми казаками не перебьют.

— У тебя вещи в лодке открыто лежали, или спрятаны были? Меншиков, паскуда такой приметливый, мог запомнить, — в голосе казака послышалось плохо скрываемое уважение.

— Брезентом были накрыты, чехол от ружья только высовывался. Все остальное в носу, в рундуке было спрятано, там крышка воду не пропускает. Бог ты мой — там же картошка и кукуруза, их высаживать можно. Да много чего полезного есть, припас на все случаи жизни. Мало как повернется, а так все всегда под рукою.

— Вот и хорошо, в мешки все сложим и на «чайку» закинем — никто и не заметит, да и проверять казацкое барахлишко не станет. — атаман усмехнулся, и неожиданно спросил:

— А ты ремесло какое-нибудь знаешь, братка?

— Да разное, работал механиком на металлургическом заводе, с инструментом разным. Да и дома в гараже мастерская была, машина, та же лодка с моторами. Химию хорошо знаю, все же техникум за плечами, а потом институт заочно окончил. Объяснять долго, что это такое, просто поверь, что в моем мире люди многое знать могут, и не только, как половчее человека жизни лишить. Хотя это тоже знаю, все же минер по воинской профессии…

— Ты, Федор Юрьевич, зачем меня звал?

Царь Петр был сильно раздражен — то, что на лодке стоял некий механизм, который позволял ей ходить по морю неимоверно быстро, самодержец понял. И решил разобрать оный, взяв в руки долото и молоток. Но начать работу не успел, как подьячий Преображенского Приказа попросил прибыть государя к князю-кесарю, которого царь и застал в сарае, бросив свое увлекательное занятие, даже не начав его.

— Почто труп кудесника раздел, срамно ведь. Закопать его, и все дела! А то между людьми разговоры пошли, что сжечь тело надобно!