Курочка-Ряба подошел к Таёжке и больно дернул её за косу. Мишкиного благодушного настроения сразу как не бывало. Он вскочил, и быть бы Витьке битым, да тут вошёл Максим Александрович, классный руководитель 6-го "В". Ребята звали его Сим Санычем.

Таёжка успела сунуть тетради в парту, а Щегловы так и остались сидеть с разинутыми ртами,

– Ну, братья-разбойнич-ки, попались?
– сказал Сим Саныч, подходя к ним. Н-да, грязь немытая, грязь осенняя... Даже списать как следует не умеёте. Сте-но-графисты!

– Торопились, Сим Саныч, - простодушно объяснил один из братьев.
– Разве ж тут чисто получится?

– Очень вам сочувствую.
– Сим Саным тяжело вздохнул и вдруг спросил: - А отчего это у вас, милейшие мои воспитанники, дух, как на табачной фабрике? А?

"Милейшие воспитанники" состроили непонимающие рожи.

– Ладно, - сказал Сим Саныч.
– Сам догадываюсь. Прославленный куряка Михаил Кузьмич Терехин опять притащил полный карман первосортных стамбульских Табаков. Ну-ка, Михаил Кузьмич, подойди к столу.

Мишка нехотя двинулся к столу. Он шел так, как ходят посуху водолазы.

– Давай вываливай, - сказал Сим Саныч.
– Чего уж там...

Карманы у Мишкиных штанов были знаменитые - рука в них уходила по локоть. Мишка встал на цыпочки и вывернул на стол оба кармана. Первый в основном содержал проволоку и какие-то гвозди, из второго Мишка извлек горсть махорки.

– Только-то!
– удивился Сим Саныч.
– Да это ж тебе на одну закрутку.

Мишка переминался с ноги на ногу и томился.

– И вообще я должен сказать, что самокрутки - это уже не модно, продолжал Сим Саныч.
– В день рождения Михаила Кузьмича я подарю ему трубку.

– Не надо мне трубки, - решительно отказался Мишка.
– Я ведь так, Сим Саныч, для сугреву попробовать.

– Пробовать будешь, когда усы вырастут, понял?

– Понял.

– Ну, я рад, что ты такой понятливый.
– Сим Саныч выбросил махорку в печь и повернулся к братьям Щегловым: - А вы зарубите себе на носу - в другой раз разговор у нас будет особый.

Когда классный руководитель вышел. Мишка зачем-то заглянул в печь и сокрушенно покрутил белой головой.

– Надо ж... Вот нюх у человека!

Первый урок вела "немка" Елизавета Морисовна, тучная и на вид очень грозная женщина. Но у неё был тоненький, как у девочки, голос и близорукие глаза. Поэтому никто её не боялся. Кроме того, ребята хорошо знали одну слабость своей учительницы: она была влюблена в старых немецких поэтов. Когда не хотелось отвечать урок, кто-нибудь из мальчишек вставал и приторным голосом просил:

– Елизавета Морисовна, почитайте стихи.

Учительница закрывала глаза и начинала:

Мне горы - родина и дом,

Гроза ль кругом, гремит ли гром,

Шипит ли молния змеёй,

Не заглушить ей голос мой.

Я сын великих гор!

В грозу под солнцем я стою;

Она ревет, а я пою.

Я - сын свободных гор!

И пока Елизавета Морисовна читала стихи, "слушатели" играли в морской бой, зубрили правила по русскому, рисовали, пускали бумажных голубей и читали "Трех мушкетеров".

Но сегодня номер не прошел. Не успел Мишка заикнуться о стихах, как его вызвали к доске и попросили составить короткий рассказ о зиме. Мишка долго откашливался, наконец выдавил из себя две-три фразы, перепутал зайца со штанами[1] и наверняка получил бы двойку, но выручило домашнеё задание с одной-единственной кляксой. Елизавета Морисовна поставила ему тройку.

На перемене пронесся зловещий слух: по русскому будет диктант. Курочка-Ряба ходил по классу бледный, заглядывал всем в глаза и ныл:

– Помогите, братцы, - ведь третью пару получу.

На него не обращали внимания, потому что Елизавета Морисовна забыла на столе классный журнал. Ребята сгрудились вокруг стола.

Генка Зверев растолкал всех, завладел журналом и недолго думая поставил себе по немецкому четверку.

– Что делаешь, толстый дурак?
– сказал ему Мишка.
– Сам сроду четверки не получал, а теперь всему классу влетит.

– А зачем она мне прошлый раз двойку поставила? Все видели, что неправильно.