На зимнике у берегов лед вздулся и посинел. Видно, в Саянах начали таять снега, и река просыпалась.

Недалеко от деревни Федя остановил грузовик и выскочил из кабины. Вернулся он с пучком распустившейся вербы.

– Вот, - сказал он, улыбаясь, и протянул вербу Таёжке.
– Держи!

Серые, с желтым цыплячьим пушком шарики щекотали лицо, и Таёжка жмурилась от удовольствия. Верба пахла снегом, талой водой и ещё чем-то особенным, что рождается в предвесенней тишине леса.

...К вечеру они добрались до зимовья. Василий Петрович ещё не вернулся из тайги. На столе, сколоченном из горбылей, лежала записка:

"Сварите что-нибудь поесть. Продукты в погребке. Я буду часов в семь. Отец".

– Наверное, с утра ушел. Ишь как выстыло.
– Мишка дохнул, изо рта у него вылетел парок.
– Тащи еду, а я пока печку растоплю.

Таёжка вышла наружу. За бором садилось большое красное солнце, и бор стоял, весь облитый его сиянием. Вершины дальних гольцов проступали четко и резко, будто нарисованные. Тишина кругом стояла такая, что слышно было, как с окрестных сосен, вздыхая, сползает снег.

"Заколдованный лес, - Подумала Таёжка.
– Вот-вот на тропу выйдет Снежный Король и скажет: "Загадывай желание, и я исполню его". А мне ничего не надо. Только чтобы скореё приехала мама".

По скользким ступенькам она спустилась к погребку и толкнула обледеневшую дверь.

"Не трогай... Сплю-ю", - прохрипела дверь.

– Я быстро, - сказала Таёжка виновато и, пугаясь, вошла в полутемный погребок.

В корзине, выстланной соломой, она нашла двух куропаток. Куропатки промерзли и стукались друг о друга, как деревянные.

В избушке уже топилась печь.

– Ощипывать будешь ты, ладно?
– Таёжка подала Мишке куропаток.
– Я боюсь.

Мишка буркнул что-то насчет бабских нервов, взял куропаток, нож и вышел. Таёжка поставила на печку ведро со снегом и посыпала сверху солью, чтобы быстреё таяло.

Через полчаса стало тепло. От ведра поднимался вкусный мясной дух. Таёжка едва поспевала сглатывать слюнки. Печка раскалилась, по бокам её забегали темно-красные искры. Отблеск огня лежал на Мишкином лице, и оно тоже было красным.

– Ты сейчас как индеёц, - сказала Таёжка.
– Только волосы белые.

Мишка посмотрел на неё и фыркнул:

– А ты Золушка. Вон весь нос в саже.

На дворе заскрипели шаги, и в зимовье в клубах молочного пара вошли Василий Петрович и Семен Прокофьич Каринцев, директор леспромхоза. В избушке сразу стало тесно, запахло полушубками и табаком.

– Привет тебе, мой скит убогий!
– сказал Василий Петрович, снимая патронташ и раздеваясь, - О-о, суп по-царски, с куропатками! А, Прокофьич?

Каринцев потянул воздух носом и зажмурился.

– Картошку, вермишель клали?
– спросил Василий Петрович, подсаживаясь к огню.

– Все в порядке, - сказал Мишка.
– Только меня из школы выгнали. До понедельника.

– Весьма похвально. А с чего ты вдруг разоткровенничался?

– Как - с чего? Вы меня на воспитание возьмете. В тайгу. Я вот и ружье прихватил.

– Нет, брат, зимняя тайга не для пацанов. Летом - другое дело. Всегда будем рады.

– До лета ещё семь раз помрешь, - пробормотал Мишка.

– Ничего. Доживешь как-нибудь.

Василий Петрович зачерпнул ложкой из ведра и объявил, что суп готов.

После ужина Семен Прокофьич, молчавший до сих пор, сказал:

– Приказ-то не отменили. Что делать станем, Петрович?

– Придется ехать в край. Временщики чертовы! Вырубить такой массив кедра это уже не головотяпство, а вредительство!

– А почему его нельзя вырубать?
– спросила Таёжка.

– Ну-ка, Михаил, лесной человек, разобъясни ей, - сказал директор, поглядывая на Мишку. Мишка пожал плечами.

– Тут и дитю ясно. Кедр - самое дорогое дерево в тайге. Хвойная мука для скота - раз.
– Мишка загнул палец.
– Кедровое масло - два. Халву и начинку для конфет делают - три. Из древесины всякие там шкафы, которых моль боится, - это уже четыре. Камфара, спирт, канифоль... Ну и все, кажись, Василий Петрович?

Василий Петрович засмеялся:

– Видишь, Таёжка, целая лекция. Но и это не все. Кедр - золотое дно. От него не остается никаких отходов. Из опилок получают эфирные масла, даже скорлупа не пропадает.