— Я не позволял им этого.

— Разве ты господь? — просто, но настойчиво переспросил юноша. — Неужели они твои рабы?

— Я городской голова. Я даю добро на любое дело в городище и на землях подле него. Кто дал тебе право хозяйничать в лесу?

— Господь, — мягко ответил Серафим, преодолевая боль от искривлённого пути гостя, текущего через сердце.

Чувствовал он, что не к добру появился голова, но и сам неумолимо движется к беде.

— Не обманешь меня святостью, бродяга, — у мужчины затряслась борода, брови сошлись в гневе над яростными глазами. — Помни, что слежу за тобой. Не позволю смущать людей, да обманывать. Одна жалоба, и в холодную у меня угодишь.

— Как господь решит, — безразлично пожал плечами послушник.

Немного побранился ещё гость, бросая угрозы, и ушёл. Остался Серафим один в своих раздумьях. Не очередное ли испытание уготовано?

Осмотрел он, что было построено. Приближалась зима, но и теперь он уверился в готовности к главному служению. На каменном основании стоял его дом, под ним значительную часть занимала внутренняя келья — молельня, освещаемая живым огнём. Стены её были белёными, но пустые ниши словно ожидали красочной росписи. Верх сложили из тёсанных брёвен.

— И это случится, — произнёс Серафим, ощущая душой светлый покой.

Удивительная история произошла с подземельем, когда только задумался Серафим о строении. Он выбрал положение дома, а при расчистке места под основу, нашлась древняя кладка и каменные ступени под землю, будто развалины старой крепости. Внизу нашлась молельня, где прежние фрески совсем стёрлись. Отшельник и не пытался догадаться откуда такое чудо. Стены они с помощниками обновили.

Спал он в маленькой комнатке с лежанкой. Скромная печь отделяла место отдыха от рабочей части дома. Во дворе добросердечные помощники поставили подсобную постройку и клеть для птицы. Понимал Серафим, что слишком хорошо место для смиренного послушника, слишком богато, но потоки, идущие через сердце, шептали о скорых постояльцах.

И правда, стали приходить к нему сбившиеся с пути, кто отрекался от даров. Принимал Серафим путников, болел душой за потерявших себя. Они ему были как братья, ведь сам когда-то выбирал между даром и сытой жизнью.

Вскоре прошёл слух по округе и даже дальше, что есть спасительный скит, где живёт молодой отшельник. Многие искали встречи с Серафимом. Приходили гости, оставались на несколько дней или боле, помогали в труде, слушали слова хозяина. Помогал он им советом, если на то была воля бога, либо отсылал с миром, не в силах помочь, ибо только сам человек мог найти свой путь и ответить на главные вопросы.

Изредка помощи просили калечные да больные. Сочувственно смотрел на них Серафим, но на все просьбы отвечал:

— Я не исцеляю тело, только душу. Если болезненно тело из-за кривды души, то оставайтесь.

Не верили они ему, считали, что не желает отшельник помочь. Никто не признавал в себе изъязвления духа, но требовали спасения. Уходили недовольные, затаив обиду. Немало таких осело в городище возле леса.

Однажды пришёл к Серафиму оборванный, обросший человек. Видно было, как долго находился он в дороге и как тяжела была его жизнь. Человек сел в стороне от всех, кто искал помощи в ските, и от немногих, кто оставался рядом с бывшим послушником, обустраивая малую общину. Он сидел и наблюдал. Заметил его Серафим, сердце подсказывало дрожью, что непростой это путник и больше остальных виновен он в грехе отступничества от даров.

Встретив взгляд молодого отшельника, засмеялся человек, громко и безумно.

— Что смотришь?! В силах ли ты помочь мне?!

— Всякому можно помочь, кто ещё помнит, что есть дороги и согласен идти сколь угодно долго, чтобы свершиться.

Сел Серафим рядом с бродягой.

— Твои слова ничего не значат для меня. Мне нельзя помочь. Я проклят.

— Умойся и поешь с дороги. А потом я буду говорить с тобой, — мягко ответил Серафим, ощущая в эту минуту страшную боль от соприкосновения с отступившим.

Когда всё было исполнено, то уединились они в келье Серафима.

— Какой же сильный огонь живёт в тебе!

Серафим смотрел на измождённое лицо путника и видел в нём нечто близкое, что было сродни ощущению братства. Они были одинаково отмечены лихорадочным даром воплощения в мире тайной силы.

Бродяга вскочил с лавки и прокричал.

— Что ты ведаешь про меня, отшельник?! Откуда знать тебе про мою боль?

Его трясло, дорожки слёз прочертили блестящий путь среди морщин.

— Ты проделал долгий путь ко мне. И ты знаешь зачем. Поэтому не трать время на жалость к себе, — суровым стал послушник.

Стальное веретено внутри подсказывало Серафиму слова. Прорычал бродяжка бранное слово, но проглотил тут же, закрыл лицо руками.

— Я проклят, проклят! Я потерял, что должен был беречь.

— Потерять то, о чём ты говоришь, легко. Понять, что потерял — начало пути к обретению.

— Откуда знать тебе?! Впрочем, если дорога привела в обитель, если он спустился ко мне, чтобы назвать твоё имя…