— Ну, рассказывай…

— А чего рассказывать, — сипло сказал Рыбачук. — Результаты видать.

— Видать, видать, — согласился директор. — Чья машина? — кивнул он в сторону пожарища.

— Моя, — сказал Алексей.

— Так, — произнес директор. — На второй кто работал?

— Я, — шагнул вперед Тарабукин, тот самый, что в Москве еще был рядом с Алексеем и все нахлобучивал на него ушанку.

— Отчего загорелось? — спросил директор.

Алексей молча пожал плечами.

— Наверное, искра… — начал было Тарабукин, но Рыбачук перебил его:

— Ученые вы, спасу нет. У вас, может, машины без искрогасителей были?

— С искрогасителями, — сказал, помедлив, Алексей.

Директор тщательно придавил носком сапога папиросу.

— Курили? — спросил он, не поднимая глаз.

— Я не курил, — сказал Алексей.

— А ты? — директор взглянул на Тарабукина.

— И я, — твердо сказал тот.

— Ох неправда, — неслышно прошептала Вера. Она крепко, до боли, сжала руку Аллы. — Курил он, Лешка сам видел.

— Стало быть, виноватых нету? — сказал директор.

Все молчали. Поглядев на забинтованную руку Алексея, директор спросил:

— С рукой у тебя что?

— Пустяк, — сказал Алексей.

— Как же это ты сплоховал, машину вывести не сумел? — укоризненно сказал директор.

Алексей, хмурясь, покусывал губы.

— Что же ты молчишь? — вдруг громко спросила Алла. — Как же он вывести мог, — продолжала она, слыша свой голос как бы со стороны и удивляясь тому, что слышит, — как же он мог вывести, когда его этот… Тарабукин-то, в самый огонь потянул, я же видела. Струсил, о себе в первую очередь, а товарища…

Она поперхнулась, замолкла. Наступила неловкая тишина. Никто не глядел на нее. Вера, бледная, без кровинки, стояла рядом, потупясь.

— И насчет куренья тоже… — отчаянно тихо сказала Алла, — по правде надо, Тарабукин…

И, повернувшись, пошла прочь.

— Ну вот, — огорченно сказал директор. — Вот какая с вами история… Собирайся, — обратился он к Алексею, — поедешь со мной, там врача на поселок прислали, пусть посмотрит, а то еще заражение заработаешь.

— Какое там заражение, — сказал Алексей, — царапина пустяковая.

— Не пустяковая. До кости, — упрямо сказала Вера.

— Ох, дети, дети… — вздохнул директор. — Собирайся, живо… И ты тоже, — повернулся он к Тарабукину, — тебе тут, я вижу, делать покуда нечего…

За ужином, как обычно, гремели ложками, перебрасывались ничего не значащими словами. Все шло своим чередом, садилось солнце; Рыбачук сердито съел две порции супа, глядя в миску единственным глазом; слабел, утихая, ветер; смена укладывалась спать. За вагончиком звякала железками и хрумтела лошадь.

Перемыв посуду и насухо вытерев некрашеный, врытый в землю стол, Алла посидела, задумавшись, на скамье. Быстро темнело. В отдалении негромко тарахтел комбайн. Зажглись, погасли и вновь зажглись огни двух встречных автомашин. Как всегда по вечерам, запах степи теснил все другие запахи. Запах пыли, солярового масла, бензина, горячего металла, пропотевшей одежды, запах гари, запах пшенного с поджаренным салом супа — все это ушло куда-то вместе с прожитым днем, сменившись горьковатым, чистым полынно-медовым запахом. Над горизонтом встала луна — большая, желтая, перечеркнутая тонким облачком. Вера подошла неслышно и села рядом, Алла вздрогнула от неожиданности. Посидели молча. Потом Алла спросила:

— Рассердился на меня Алексей, что про Тарабукина сказала?

— Как бы он там, на усадьбе, не напился с досады, — не ответив, сказала Вера. — Говорят, водка в лавке опять появилась.

— С этим делом тоже повоевать придется.

— Что ж, повоюем… — проговорила Вера.

Нагнувшись, она обняла Аллу за плечи, прикоснулась прохладной щекой.

— Повоюем, — повторила она, — что поделаешь… Счастье — его на блюдечке не принесут. Так ведь?

— Наверное, так…

В вагончике Алла долго еще лежала, прислушиваясь к дыханию Веры. Сон одолел ее незаметно, ей казалось, что она вновь наяву видит огненные ручьи, скачущего Рыбачука, пшеницу, волнами переливающуюся под ветром, и счастливое лицо Кужахметова, казавшееся ей прежде очень некрасивым.

А потом она оказалась почему-то в Москве, на своей станции. Хрустально блестели огни, дул мягкий и теплый подземный ветер, приятно пахнущий нагретой резиной. Эскалатор, полный народу, легко поднимал ее, а там, вверху, в полукруглой никелированной ограде, стояла девушка в берете и шинели с выложенным наружу белым воротничком. Поднимаясь, Алла встретилась с ней глазами и все никак не могла оторвать взгляда, все хотела сказать ей: «Не стой, не жди…» — но поток людей, как всегда торопящихся куда-то, не дав задержаться, вынес ее на площадь с тремя вокзалами, откуда пути разбегались во все концы — на север, запад, юг и восток…