Алла глотнула в темноте из кружки солоноватую теплую воду. Поднявшись с колен, Вера села рядом с ней.

— Ничего, — сказала Алла, вытирая углом подушки лицо, — это пройдет. Ты ложись.

Но Вера не уходила, сидела обняв ее, и Алла заговорила. Слезы как бы промыли дорогу словам, давно ждавшим выхода.

— Тяжело мне тут, — говорила она, — трудно, степь, пылища, тоска… Уехала бы, да возвращаться стыдно, поверишь?.. Ты, помнишь, сказала как-то: «У каждого свой призыв». Это верно, конечно, вот я и думаю: мой-то призыв какой? Зачем я здесь, именно здесь? Ты ведь толковая, во всем разобраться можешь, вот и скажи мне, только по-честному: ведь и без меня обошлось бы тут, правда?

— Допустим, обошлось бы, — сказала Вера.

— А без тебя?

Вера помедлила!

— И без меня, вероятно, — вздохнула она.

— Вот в том-то и дело. — В чем же?

— Ну, в этом самом… Чтобы сознавать себя необходимой, так ведь?

Обе помолчали.

— Ждешь чего-то необыкновенного, веришь… — проговорила Алла. — Ну, работа, хлеб, суп, мяса кусок пожирнее, платье новое… Ведь это не все еще, правда? Строить, едой запасаться — ведь это и муравьи умеют.

— Еще бы, — усмехнулась Вера, — среди них даже огородники есть, вроде нас с тобой. Я в книжке одной читала про термитов африканских, — грибные питомники, представь себе, в гнездах устраивают. Пашут, боронуют лапками, удобрения вносят, поверишь? Чуть ли не квадратно-гнездовым способом грибницу сажают… — Она негромко засмеялась в темноте. — А мы вот с тобой вырастим на будущий год огурцы с помидорами, Мухамедьяру Закировичу наперекор, глядишь, слово новое в казахском языке образуется, и ведь все равно мало нам этого будет. До смешного мало… Странное все-таки существо человек, правда? Чужой бедой печалится, счастью чужому радуется.

Алла тихо вздохнула. Вера наклонилась и притронулась к ней прохладной щекой.

— Хватит, пожалуй, философствовать, а то уж подъем скоро, без завтрака бригаду оставим.

Осторожно переступая босыми ногами, она прошла к своему тюфяку и легла. Но обе долго еще не спали, глядя в темноту и стараясь дышать ровно, как дышат спокойно спящие люди.

Настал сухой, жаркий, ветреный июль. Вдоль мглистого, будто подпаленного снизу горизонта гуляли по кругу, ввинчиваясь, в небо, косые смерчи. Белокрылые коршуны висели над степью, высматривая сусличьи норы. Комбайны выстригали желтую гущу поспевших хлебов, на ходу ссыпая зерно в кузовы автомашин, оставляя за собой жесткий ежик стерни и лежащие рядами кучи соломы.

Бригадир Рыбачук раздобыл где-то старый армейский термос — возить обед комбайнерам, и Алла возила, пристроясь на передке водовозки. Однажды, возвращаясь с пустым термосом, она ехала напрямик по жнивью, трясясь на крупных, спекшихся комьях и глядя, как впереди, за двумя согласно идущими тракторами, движется, вырастая, зацепленная волокушей вздрагивающая соломенная гора, на вершине которой топчутся трое ребят. Поравнявшись, она увидела Алексея, сидевшего в кабине одного из тракторов; он выглянул, улыбнулся, помахал ей рукой. Она махнула в ответ, обгоняя, а через какую-нибудь минуту, обернувшись на крик, увидела, как в пространстве между тракторами, со странным звуком, похожим на треск рвущейся ткани, бегут назад по жнивью оранжевые языки, оставляя за собой черно-седые дорожки. Она сразу не поняла, в чем дело, а ребята, скатившись со своей зыбкой вершины, бежали, дико крича, к тракторам, и тут вся движущаяся гора соломы как бы вздохнула изумленно, полыхнув оранжевым, и загудела, охваченная огнем.

Дальше все пошло кувырком. Алексей, выскочив из кабины и забежав назад, стал отцеплять трос волокуши, но в это время второй трактор дернул и двинулся, уходя от беды. Алексей отпрянул, тряся окровавленной рукой и крича, — его «ДТ», влекомый тросом, сдирая траками щетину стерни, полз назад и вкось, в оседающую, гудящую пламенем гору.

Алла на секунду прикрыла от страха глаза, а открыв их, увидела, как Алексей ринулся за своим трактором, и, не помня себя, прыгнула с водовозки и побежала. Но Алексей и сам остановился, пригнувшись и закрываясь локтем; его «ДТ» врезался в пылающую гору, разбрасывая снопы искр и разваливая ее. Затем оттуда оглушающе грохнуло, дымно-огненные ручьи взметнулись кверху и с новой силой побежали по жнивью, туда, куда гнал их ветер.

И лишь тут — во внезапной, рвущейся шелковым треском тишине — Алла услышала хриплый крик одноглазого Рыбачука, скакавшего, низко пригибаясь к шее лошади, и увидела два трактора с плугами, идущие наперерез огню. Прикусив кулак, смотрела, как они невыносимо медленно ползут навстречу один другому с двух сторон вдоль нескошенного массива, в то время как трескучие ручьи, сливаясь и разбегаясь, бешено-весело мчатся туда, оставляя позади черно-седую, в клубящихся искрах землю.

«Ну скорее, скорее же…» — беззвучно понукала она, дрожа и не замечая сбегающихся людей. Кто-то сбоку отчаянно выдохнул «а-ах!» — и она увидела, как стремительный клин огня, вырвавшись и выжигая по жнивью длинный след, похожий на стрелу, приближается к трактору, идущему с подветренной стороны. Но трактор не остановился, он продолжал идти, будто заколдованный. Огненная стрела, припоздав на какую-то долю минуты, лизнув на бегу крайний лемех плуга, ткнулась в свежий каштановый пласт и, свернув, побежала вдоль вспаханной полосы, разыскивая лазейку. Но лазейки не было. Тракторы сблизились, люди бежали по горячей еще, курящейся дымом и пеплом земле. Рыбачук скакал, держа в одной руке повод, а в другой снятый с комбайна огнетушитель. Пав на землю с хрипящей лошади, он ударил кнопкой и пустил шипящую струю вниз, под затормозивший «С-80», в то время как тракторист Кужахметов, выпрыгнув из кабины, вытер ушанкой лоб и сказал, улыбаясь:

— Все порядке, зачем беспокоишься?

— Беспокоишься, беспокоишься… — рыдающим голосом крикнул Рыбачук. — В огонь лезешь, геройство свое показываешь.

Он швырнул огнетушитель (тот покатился, шипя, фыркая и стреляя во все стороны пеной), а сам пошел горбясь прочь. Большеголовая кобыла, звякая удилами и волоча повод, пошла за ним.

Только теперь, словно очнувшись, Алла охватила сразу все — курящееся седым пеплом поле, зыбкое море пшеницы за взрытой плугами каштановой полосой и догорающий в груде золы «ДТ», красно-ржавый, с развороченным баком, и Алексея с окровавленной правой рукой, и Веру — простоволосую, бледную, бегущую с бинтом и пузырьком йода, и счастливое лицо Кужахметова, который все еще улыбался, вытирая ушанкой рябой потный лоб.

«Что ж это я стою?» — прошептала она и побежала по мягкой от пепла земле.

— Давай помогу, — сказала она Вере и, взяв из ее побелевших, негнущихся пальцев бинт, стала наматывать его, стараясь не глядеть на залитую йодом широкую ладонь Алексея.

Через час примчался на подпрыгивающем газике директор. Слез, пошел по пепелищу, постоял у сгоревшего трактора, потрогал зачем-то свившийся кольцами побелевший трос волокуши. У вагончика, сев на скамью, закурил, поглядел на Рыбачука.