— Эт-та, что ли, остановила? Ахх, ты…

Его потащили дальше, но он все упирался, выгибаясь и оборачивая встрепанную простоволосую голову:

— Останавливаешь? Да ты знаешь ли, заячья душа, на какое дело едем?

Другой же, косо нахлобучивая на него ушанку, твердил:

— Ладно тебе, Алексей, гляди, с эшелона снимут.

Она стояла, сунув руки в карманы шинельки, и, сдвинув брови, смотрела на вновь ожившую лестницу, плотно забитую людьми, как всегда торопящимися куда-то.

А через две недели сама уехала. Мать, поплакав, сказала:

— Видно, доченька, не судьба тебе дома жить.

«Видно, не судьба», — подумала Алла, не заметив, как вклинилась отрицательная частица, впрочем лишь подтверждавшая существование злодейки судьбы.

Восьмого марта, на вечере в клубе, она подошла к секретарю комсомольского комитета и сказала ему, что хочет ехать на целину. Она даже приготовила достойный ответ на случай, если тот спросит о причинах такого решения. Но так как был Международный женский день, то секретарь, занятый этим мероприятием, не стал ничего спрашивать, а только сказал, рассеянно улыбаясь:

— Ну что ж, как говорится, дорогу женщинам? Зайдешь завтра в комитет, дадим путевку.

В эшелоне она подружилась с двумя девчонками — Натой, работавшей на строительстве высотного дома, и Клавой, вовсе нигде не работавшей. Будто сговорившись, они ни словом не обмолвились о том, почему решили ехать. Глядя в окна, отмечали, как много нынче снега, ждали Волгу, удивлялись названиям станций — Потьма, Налейка… Смеялись, рассказывая смешное, вдруг умолкали, задумавшись, — тогда слышнее становилось, как шумят в вагоне ребята.

Их было четверо девчат на весь вагон, — четвертая молча лежала на верхней полке, читая толстую книгу, молча ела и пила, спускаясь вниз, и молча взбиралась обратно, и только однажды, когда переваливали через Урал, свесилась и долго глядела в окно невеселыми темными глазами: мимо, почти вплотную к вагонам, бежала голая каменная стена.

В Челябинске эшелон простоял полдня, ходили в город, вернулись промерзшие. А наутро приехали в Кустанай, и лишь здесь Алла поняла, на что решилась. Колючий мартовский ветер продувал город насквозь, пустая белая степь заглядывала во все улицы. С вокзала их повели в заводской клуб, как видно недавно построенный. Усталый, коротко остриженный человек в кожаном пальто взял у старшего по эшелону список и, заглядывая в истрепанную ведомость, принялся распределять. Делал он это запросто — отчеркивал в списке нужное количество фамилий и объявлял:

— С первого по тридцатый — Семиозерная МТС, с пятьдесят шестого по восьмидесятый — Джаркульская.

К вечеру, до костей продрогнув в кузове грузовика, Алла вместе с девчатами-попутчицами — они, к счастью, числились рядом в списке — попала в заметенный снегом поселок. Ночевать взял их к себе темнолицый казах с седоватыми усами, по имени Бекен Худайбергенович. В низкой саманной землянухе было тепло. Шипел, роняя угли, медный, с вмятинами самовар. Пахло кизяком и овчиной. От всего этого — от чужого домашнего тепла, чужих запахов, от чуть преувеличенной ласковости стариков хозяев, от коптящей керосиновой лампы, которую Алла видела, пожалуй, впервые, — стало невмоготу. Накинув шинельку, она вышла и, свернув за угол землянухи, заплакала, глядя на равнодушные звезды.

Чуть погодя скрипнула дверь. Алла поспешно утерла платком нос и щеки. Четвертая, молчаливая (Алла так и не знала ее имени, а только фамилию — Ситникова), появилась из-за угла и, подойдя, поглядела в лицо Алле своими темными нерадостными глазами. И сказала деловито, будто продолжая давно начатый разговор:

— Так-то у тебя, знаешь ли, не пойдет.

«А тебе-то что?» — хотела было ответить Алла, но вместо этого, помолчав, спросила:

— Тебя как звать-то?

— Вера, — сказала та. И, поежившись, добавила: — А уборная у них где, не знаешь?

— Шут ее знает, — пожала плечами Алла. — Вон там, что ли…

И указала на темнеющую камышовую плетушку, к которой вела тропка, протоптанная в один след сквозь искрящийся, осыпанный лунным блеском сугроб.

Утром они пошли в контору. Директор, увидев их, вздохнул и почесал в затылке.

— Кухарничать умеете?

Они молча пожали плечами. Клава и Ната хихикнули.

— Смешно? — сказал директор. — Мне вон двести душ приезжих кормить надо, тут посмеешься…

Поглядев на бумаги, кучей лежавшие перед ним на столе, он вдруг крикнул:

— Присылают тоже! Трактористы, слесаря нужны, а они железнодорожников, электриков, белоручек каких-то…

— Послушайте, — тихо и очень внятно сказала Ситникова. — Если надо, будем кухарничать. А кричать на нас нечего, понятно?

И никто почему-то не удивился, что она ответила за всех.

Через полчаса они шли гуськом к эмтээсовской столовой. Ее, видно, расширяли: несколько ребят, топчась на снегу, сколачивали столы из неструганых обындевевших досок. Двое боролись кряхтя — согревались, что ли. На крыльце стоял длинный парень в косо нахлобученной ушанке.