Зорька была куцая собака Сидорчуков, грязно-серо-лохматая и с бородой. Услышав свое имя, она вылезла из-под стола и встряхнулась. Туловище ее было теперь гладко острижено, остались только лохмы вокруг глаз и сосульчатая борода.

— Привел парикмахера, — горестно промолвила Тоня, — выпил с ним по дороге пива и отдал за стрижку последние тридцать пять рублей. Ну не странный ли человек, скажите?

— Видал? — кивнул на собаку Юрка, вернувшись с торчащими из карманов кульками. — Еле уговорил мастера на дом пойти! Теперь ей, по крайней мере, не будет жарко.

Развернув один из кульков, он Дал Зорьке кусок колбасы.

После завтрака он сказал, дожевывая (поесть он, надо сказать, любил):

— Послушай, имеется для тебя мировая идея!..

Идеи у него были всегда и для всех. Дожевав, он вытащил из кармана карандашный огрызок и живо набросал на клочке бумаги композицию, которую я, по его мнению, мог бы с успехом написать в ближайшее же время.

— А что, плохо, скажешь? — сказал он, набросав.

Сказать этого нельзя было. Юрка, по совести говоря, был чертовски талантлив.

— Хорошо-то хорошо, — сказал я, — но ты-то сам, медведь тебя забодай, долго ты еще будешь идеи раздаривать? Возьмешься ты за ум когда-нибудь? Чем все это кончится, можешь ты сообразить? Я, брат, пришел, чтобы серьезно поговорить с тобой…

— Молчи, — перебил он. — Ты прав. Черт знает что, конечно. Вот те святой крест, честное пионерское. Завтра же принимаюсь за картину. — Прикрыв дверь, он добавил шепотом: — Займи-ка еще сотнягу. Шар в доме абсолютный…

Через день-другой я встретил его на улице со стариком Белогорским, скульптором. Оба были слегка под мухой.

— Так-то ты работаешь? — укоризненно сказал я.

— Бывают такие момэнты… — вмешался старик Белогорский и пошевелил негнущимися пальцами, но больше слов не нашел. Благородные седины печально свисали из-под его круглой черной шляпы. Длинное лицо его было бледно.

— На эту тему молчи, — сказал мне Юрка. — У человека неприятности, ему забраковали скульптуру, и я должен был с ним выпить.

— Очень хорошо, — сказал я. — Вскоре и у тебя будут неприятности, можешь не сомневаться, и тогда он должен будет выпить с тобой. Такой у вас будет конвейер, я предвижу.

— Умолкни, — сказал Юрка. — Пойдем лучше, поставишь нам по сто грамм. У меня есть для тебя мировая идея…

Вот такой он был человек. И догадал же нас черт избрать его председателем профкома! Существует ведь теория, будто общественные обязанности дисциплинируют… Будучи избранным, Юрка энергично принялся крушить-эту теорию.

Началось с членских взносов. Дело в том, что он нанял на должность секретаря-казначея какого-то странного типа с двойной громкой фамилией Шеллер-Михайлов. Это был чересчур вежливый человек с замаскированной лысиной, очень любивший разлиновывать бумагу. Он всегда сидел в профкоме с карандашом и никелированной канцелярской линейкой над какими-то ведомостями, графя их под копирку строго параллельными линиями, одинарными и двойными. Любо-дорого было смотреть, как он это делает. Через полгода примерно выяснилось, что он растратил членские взносы и еще какие-то профкомовские деньги.

Сообщил нам об этом Юрочка, вызвав нас, членов профкома, как говорится, по тревоге. Рассказывая, он краснел, бледнел, стучал толстым кулаком по столу, ругал на чем свет стоит Шеллера-Михайлова и чуть не плакал. Закончил же он тем, что надо, мол, собрать деньги, чтобы покрыть растрату этого мерзавца.

— Ну, знаешь, это уже слишком, — сказали мы. — Проворовался, пусть отвечает.

— Нельзя, ребята, нельзя, — стал бормотать Юрочка, не глядя нам в глаза. — Семья у него, понимаете…

— Странный ты человек, однако, — усмехнулся член профкома Алеша Бирюков, человек строгих правил. — Не одни холостяки по тюрьмам сидят, у всех семьи, и нечего, я считаю, поощрять…

— У всех-то у всех… — пробормотал Юрочка и стал рассказывать, какая семья у этого самого Шеллера: жена, мол, у него парализованная, и дочь никак замуж не выйдет, и сын какой-то не очень удачливый…

Не знаю уж, сколько было правды в том, что он наговорил, но дело, во всяком случае, кончилось тем, что мы собрали деньги. Бирюков, внося свою долю, сказал:

— Не ради этого прохвоста, жулика этого, а исключительно из-за тебя, черта пухлого, чтобы тебе, ротозею, не отвечать и не позориться. И давай, Юрий, сделай выводы, пока не поздно.

— Сделаю, — пообещал Юрка, но не сделал.

С секретарем-казначеем, правда, не повторилось, — взяли добросовестную, приличную женщину, — но было другое. Была профкомовская круглая печать, которую Юрочка пришлепывал к чему попало.

Он скреплял ею хвалебные характеристики, ходатайства о предоставлении жилплощади, отношения в детсады, в ясли, в санатории, в магазины, в склады… Он подписывал и припечатывал, не глядя, какие угодно справки, стоило лишь попросить поубедительнее.

— И это все, что тебе нужно для полного счастья? — рассеянно бормотал он, выслушав просьбу и шаря по карманам в поисках печати. — Где тут тебе подписать?..