В конце концов мы решили проучить его. Алеша Бирюков подал мысль, как это сделать. Для выполнения задуманного был мобилизован живописец Грищенко, холодный насмешник и мастер разыгрывать. Мы вручили ему отпечатанную справку, и он, наговорив с три короба, подсунул ее Юрочке на подпись.

— И это все, что тебе нужно для полного счастья? — пробормотал тот, дыша на печать.

На первом же заседании профкома Бирюков, поглядев строго, нет ли посторонних, и велев запереть дверь, вынул из бокового кармана аккуратно сложенную справку и протянул ее Юрочке.

— Ну-ка, прочти, — сказал он, хмурясь.

— «Я, Юрий Сидорчук, — стал читать вслух Юрочка, — бесхребетный либерал, ротозей, неорганизованная личность…»

Тут он умолк и дальше читал про себя, медленно водя расширившимися глазами по строчкам. Дочитав до конца, он положил справку на стол, провел ладонью по лбу и сказал, помолчав:

— Ну, я пошел, ребята. Вы уж тут сами. Что-то голова болит.

У двери он долго возился с замком. Мы молча смотрели на его обтянутую тесным пиджаком толстую спину и складчатый коротко остриженный затылок.

— Неловко получилось… — проговорил кто-то, когда он наконец вышел.

— Ничего, — сказал Бирюков. — Это ему полезно. Ну, давайте к делу. Что там у нас на повестке дня?..

Как-то само собой вышло, что он стал председательствовать вместо Юрочки. Тот на ближайшее заседание не явился, а затем, прислал с Тоней заявление, в котором просил освободить его по состоянию здоровья.

— Зря он обижается, — строго сказал Тоне Бирюков. — Критики бояться нечего. Народ его избрал, учитывая отзывчивость и прочее, но нельзя же так все-таки…

— А он не обижается, — сказала Тоня, — он действительно нездоров, у него нехорошо с сердцем.

Ей, конечно, никто не поверил, но возражать не стали. Все было и так ясно. Вскоре на общем собрании Бирюков, подготовив надлежащим образом вопрос, огласил Юрочкино заявление, и просьба его была удовлетворена. Председателем избрали Бирюкова. Сам Юрочка на собрании не присутствовал. И вообще в последнее время его не видно было.

Правда, однажды я встретил его на улице со стариком Белогорский. Оба, как водится, были слегка под мухой.

— Ты как насчет сердцабеснующих напитков? — спросил как ни в чем не бывало Юрочка, будто мы виделись только вчера. — Может, зайдем по маленькой, а?

— У кого же из вас теперь неприятности? — отшутился я, стараясь не глядеть на Юру. Вид у него, честно говоря, был неважный. Он очень потолстел, и его мятая шляпчонка казалась комично маленькой над оплывшим добрым лицом с расширяющимися книзу щеками.

— Да нет, сегодня без неприятностей, — сказал он, усмехнувшись. — Просто так…

— Бывают такие момэнты… — туманно пояснил старик Белогорский, пошевелив пальцами.

— Ну, как ты, расскажи? — спросил я у Юрочки, тяготясь ситуацией. — Работаешь?

— Работаю, работаю, — сказал он, рассеянно глядя мне через плечо, и почесал в затылке. — Слушай, у тебя в пединституте знакомых нету? Тут один хлопец поступает, понимаешь… Да Оськи Назанского сын, ты ведь помнишь его, Оську-то? Вот ведь парень был, а?..

На прощание, отведя меня в сторону, он прошептал:

— Там я тебе должен кое-что, подождать можешь? Ну, в таком случае гони еще полсотни… Для круглого счета. Давай, давай, не жмись.

И вот — дурацкая щепетильность — из-за этих-то двух сотен я не заходил долго к Юрке, чтобы не ставить его в неловкое положение. Краем уха я слышал, что он нездоров, но не заходил, покуда не встретил как-то старика Белогорского.

На этот раз, как ни странно, старик был трезв. Седины его благородно свисали из-под шляпы вокруг бледного лица с печально приподнятыми бровями.

— Бывают такие момэнты, — сказал он, поздоровавшись, — когда я теряю веру в людей. Ты у Юрия давно был?

— Давненько, — сказал я.

— Бывают такие момэнты, — сказал старик Белогорский, — когда мне жить не хочется, глядя на все это…

И он рассказал, что Юрочка очень болен, и вот никто не заглянет, даже ночлежников как ветром сдуло, не появляются… А я, запинаясь, стал оправдываться и говорить, что вот, мол, жаль человека, загубившего ни за грош свой талант.

— Бывают такие момэнты, — сказал, послушав меня, старик Белогорский, — когда человеку надо, чтобы вокруг него всем было хорошо, и это, между прочим, тоже талант. И я еще, если хочешь, не знаю…