— …по маленькой, а? А то ведь одному скучно…

Он с обезоруживающим простодушием пожимает плечами. Поднявшись, достаю из кармана своих штанов бутерброды.

— Ну, вот и отлично, лады…

Положив флягу, он энергично потирает руки.

Знакомы ли вам люди, непременно потирающие руки перед тем, как приступить к еде и выпивке? Любовь к этому занятию так и прет, так и сочится из них… Выполнив обязательную процедуру, владелец шляпы отвинчивает крышечку фляги, наполняет ее и протягивает мне.

— За неимением гербовой… По очереди придется, — произносит он. — Будьте здоровы…

Наполнив крышечку для себя, он приподнимает ее:

— Ваши успехи! Как говорится, за творчество…

Закусывает он, поминутно тыча лук в соль, аппетитно хрумтя и с полным ртом приговаривая:

— Помидорчик берите… А огурчики отчего же? М-мм… Ай-яй-яй!.. Пробуйте, не пожалеете. Малосольные. У меня их жена с перчиком, с чесночком… За уши не оттянешь. Что, неправда?

Огурцы действительно вкусны. Выпиваем еще, закусываем, снова выпиваем, покуда фляга не пустеет. Огорченно встряхнув ее над ухом, он завинчивает крышечку, свертывает газету. Я приношу папиросы.

— Спасибо, — он заслоняется ладонью. — Бросил… Двадцать четыре года коптил душу, а все же бросил… Чего и вам желаю…

Ткнув свернутую комком газету под куст, он устраивается в тени, покряхтывая и кладя под голову свернутую одежду.

— Врач у меня знакомый, тот так говорит: до сорока — кури, если уж хочешь, а после сорока — пей… Понемногу, конечно… — смеется он. — Гимнастика кровеносных сосудов… — Умостившись как следует, он продолжает: — А вам, при такой специальности… Просто грех…

Я усмехаюсь, с преувеличенной тщательностью стряхивая пепел. Помолчав и вздохнув, он говорит мечтательно-сонно, глядя в небо и поглаживая ставший тугим живот:

— Это ж одно удовольствие, красота одна, на свежем воздухе, на лоне, как говорится, природы… Где захотел, там и присел, вольная птица… Не то что мы, финансовые работники, каждый день одно и то же, одно и то же…

Веки его закрываются, он с усилием приподнимает их.

— Конечно, талант иметь надо… — бубнит он, засыпая. — Это само собой… Никому никогда не завидовал, деньги и все такое… А вот талант… да-а…

Через минуту похрапывание с присвистом несется из-под куста. Лежу, покусывая мундштук папиросы. От выпитой водки и плывущих в вышине облаков приятно кружится голова, и все, все, кроме огромного бело-синего неба, вдруг начинает удаляться, уходить куда-то, делается маленьким, ненастоящим, ненужным… Человек завидует мне, я — ему… Смешно и глупо… Так и лежать бы век, глядя, как они набегают, беззвучно сталкиваясь, исчезая и рождаясь вновь… Лежать и глядеть, и к черту жалкие попытки удержать, уловить, остановить…

Вот плывет снежный, с клубящимися парусами корабль, а вот уж нет его, он превратился в птицу. Огромное крыло ее коснулось солнца и, накалившись, испарилось. Затем появляется отара немыслимо белых овец, за овцами — двугорбое облако, настолько похожее на верблюда, что мне хочется немедленно разбудить симпатягу финансиста и показать ему это.

«Вот в том-то и беда, — усмехаюсь я. — Птицы, овцы, верблюды… Там, где нормальный человек видит попросту приятную синеву, ты, дурак, разыскиваешь полутона, оттенки. И мало того, тебе обязательно хочется навязать все это другим. Ты давно разучился наслаждаться искренне и бесхитростно. В музеях ты тайком угрызаешься завистью — тебе, видишь ли, хочется сделать лучше… В жару, истекая потом, ты безуспешно ловишь трепет нагретого воздуха, а после освежающего ливня, вместо того чтобы вздохнуть свободно, кряхтишь, глядя на мокрые асфальтовые тротуары, — ведь они голубые, а вовсе не серые. Голубые, с лимонными звездами налипших кленовых листьев…

А сейчас, вместо того чтобы поваляться в тени, ты встанешь и потащишься к этюднику, потому что тебе вдруг покажется, что ты ухватил самое главное: маленький, порыжевший на солнце стожок, стоящий чуть позади большого, оказывается, чем-то напомнил тебе теленка, пасущегося с матерью на зеленом лугу…»

И я действительно поднимаюсь и ухожу на цыпочках, провожаемый булькающим похрапыванием. Через часок слышу аппетитный зевок.

— Купаться будете?

— М-мм… погодя… — мычу я, болезненно щурясь и осыпая табачным пеплом палитру. — Купайтесь, купайтесь…

На этот раз — должно быть, из деликатности — он делает это тихо. Накупавшись и влезая мокрыми ногами в штаны, бубнит:

— Я, знаете, курортов не признаю… Милое дело деревня… Мы тут недалеко снимаем, в Софиевке. Каждый год… Хоть месяц, да мой… А вы и не спали?

— М-мм… нет, не спал…

Он вытряхивает песок из тапочек.

— Пойду, — покряхтывает он, обуваясь. — Обедать пора. Окрошечка у нас сегодня холодненькая… У меня жена, доложу я вам, мастер… За уши не оттянешь! Может, компанию составите, а? И сто грамм найдется…