Позднее, уже за Донцом, наш старший лейтенант раздобыл в полку две одноконные повозки. Надо сказать, что наш комроты, кадровик, сапер до мозга костей, относился к хозвзводу с подчеркнутой жесткостью. «Этим, — говорил он, — токарям-пекарям только дай волю, так и воевать некем будет». И вот Лысуху перевели на артснабжение и прочие боевые дела, а Катя так при хозяйственных и осталась. Тут Батракову пришлось выбирать, и он выбрал Катю. А на Лысуху другого ездового назначили.

Так дело шло вплоть до лета сорок второго года, пока Лысуху у нас не убило.

Случилось это на Дону, во время переправы, когда тяжелым немецким снарядом разбило паром.

Теперь Катя осталась у нас одна, и доставалось ей за двоих.

Сгорбившись, оттопырив хвост и печально кивая головой, тянула она по бесконечным военным дорогам нагруженную горой повозку, терпеливо цокая или хлюпая — в зависимости от погоды — своими оплывшими, уродливыми копытами.

Сатановский, продолжавший свое, не упускал случая сообщить каждому вновь поступившему бойцу, что у нас на вооружении имеется «катюша». Он так и называл ее, к великому неудовольствию Батракова. Но это грозное имя к ней не прилипло, и со временем мы стали называть ее проще: «Катька». Один только Батраков по-прежнему величал ее Катей и по-прежнему, поругивая, незаметно от всех подносил ей кусочки хлеба и сахара на своей широкой ладони.

В ноябре сорок второго года наш полк оказался среди тех частей, которым выпала счастливая доля — захлестнуть на шее у Гитлера донскую петлю.

Шестнадцать месяцев подряд мы взрывали и минировали. Теперь нам предстояла другая работа, и наш комроты, любивший саперные поговорки, все чаще повторял: «Сапер отступает последним, а наступает первым».

Мы выколупывали немецкие мины, кромсали проволочные заграждения, чинили мостики, сколачивали плоты — словом, делали теперь все то, что положено делать саперам при наступлении.

А когда полк занял жесткую оборону, мы помогли ему вгрызться в застывшую землю.

Линия обороны нашего полка пролегла по ровной, словно ладонь, степи. Немцы же, противостоявшие нам, закрепились, как обычно, на высотке. Такая уж была им фортуна. В сорок первом, наступая, они всегда жали сверху, — у нас ведь западные берега во всех реках высокие. Теперь, отступая, они цеплялись за это же преимущество.

Используя выгоду своего положения, они поначалу настойчиво атаковали, пытаясь прорваться к Дону. Но позади нас в ту пору грохотал Сталинград — этим сказано все.

Со временем немецкие атаки выдохлись, и на нашем участке стало тихо. Но это была обманчивая, до предела напряженная тишина — обе стороны зорко следили одна за другой. Ночью над позициями то и дело взлетали и гасли ракеты, проносились короткие очереди трассирующих пуль. Днем же все замирало. Нельзя было даже приготовить еду: дымок полевой кухни с трех выстрелов накрывался немецким снарядом.

И вот стали нам горячую пищу подвозить в термосах из второго эшелона, да и то не днем, а только вечером или ночью, так как дорога простреливалась насквозь.

Нечего и говорить о том, какая тут пошла еда. Однако все-таки ели. Катька выручала. В кромешной тьме она еженощно появлялась в расположении роты и останавливалась, широко расставив передние ноги и низко понурив голову. Батраков, сгружая термосы, шепотом клялся, что она и вожжей не просит, а ходит так, сама по себе, чуя свою роту нюхом.

Промерзнув и наголодавшись за день, мы ждали ее появления с величайшим нетерпением, и она не подвела нас ни разу до тех пор, пока не пропала.

Случилось это так. У соседнего с нами пехотного батальона не стало осветительных ракет. Командир батальона позвонил в полк, чтобы прислали, а в это время Катька как раз направлялась в роту. Кинули ей на повозку два ящика, а нашему старшему лейтенанту по телефону отдали приказание переправить ракеты соседям.

Как на грех, в ту ночь сорвалась густая метель, зги не видно было, без ракет в такую погоду — беда. Как только Катька появилась, старший лейтенант тотчас же приказал Батракову отправляться дальше.

Сгрузив термосы, Батраков молча уселся на свою повозку, а комроты сообщил соседям по телефону, что ракеты отправлены.

Звучало это сообщение примерно так:

«Фиалка», «Фиалка»!.. Я «Ландыш». «Светлячки» вам отправил».

Фиалка, ландыш, светлячки… Сплошной сон в летнюю ночь. Смеяться бы тут, но вышел не смех, а горе.

Через некоторое время «Фиалка» сообщила, что никаких «светлячков» нет.

Наш старший лейтенант умел отлично скрывать свои чувства. Выслушав это сообщение, он взглянул на часы и сказал: «Ждем еще ровно тридцать минут». И тут же вызвал троих смелых опытных бойцов и приказал им немедленно отправляться в поиск.

Вернулись они перед рассветом и принесли с собой Батракова. Они рассказывали: Егорова повозка стояла на полпути с перерезанными постромками. Вокруг сильно натоптано, на снегу — немецкая пилотка. Егор лежал в стороне, шагов за пятьдесят, лицом вниз, с немецким плоским штыком между лопатками.